- Вы все узнаете в свое время. Но сначала несколько вопросов. Скажите, когда вы последний раз виделись со своей женой Натальей Каменевой?
- С моей женой? Она провожала меня на мюнхенском вокзале, когда я уезжал на поезде в Париж.
- Когда это было?
- Утром пятнадцатого апреля.
- Жена говорила с вами о том, как собирается проводить время в ваше отсутствие?
- Как будто нет… Впрочем, вполне возможно, что она говорила о каких-то домашних делах, я не помню…
- Она не собиралась куда-нибудь выехать из Мюнхена? Например, за город?
- Нет. Впрочем, может быть, она собиралась поехать со знакомыми за город на выходные - я не помню. Я, видите ли, был занят мыслями о предстоящей выставке и не слишком внимательно ее слушал. Но в чем, собственно, дело? Надеюсь, с ней ничего плохого не случилось?
- Да, господин Каменев, случилось. Постарайтесь взять себя в руки. Вас постигло большое горе. Дело в том, что вашу жену Наталью Каменеву нашли мертвой в отеле "У Розы" возле австрийской границы.
Каменев побледнел и быстро-быстро заморгал глазами, растерянно глядя на инспектора.
- Что такое, не понимаю… Какой отель, какая роза?
- Отель называется "У Розы". Вам знакомо это название?
- Н-нет, - побелевшими губами прошептал Каменев. - Но, может быть, это ошибка? Почему моя жена вдруг оказалась в каком-то отеле? Это какое-то недоразумение!
- Взгляните на этот снимок. Это она? - Миллер вынул из портфеля и протянул Каменеву фотографию. Тот схватил ее, взглянул и, покачнувшись, стал с ползать со стула. Толь бросился к нему с криком "Костенька!" и успел подхватить его под мышки, когда стул с грохотом опрокинулся на пол. Побелевший как мел Каменев повис у него на руках.
В аэропорт Де Голль подруги прибыли заблаговременно: Миллер отправился покупать подарки жене - надо же было оправдаться за внезапную командировку в Париж! Подруги успели даже посидеть в кафе и вволю посудачить на прощанье. Апраксина пила чай, Кирэн - двойной эспрессо.
- Да, а ведь ты теперь у нас круглая сирота, - сказала Кирэн. - Надеюсь, Мария Владимировна легко умерла?
- Очень легко. Была со мной вместе на пасхальной заутрене, причастилась, а вечером уснула в своей постели - и проснулась уже в раю.
- Царство ей небесное! - сказала Кирэн и перекрестилась. - Все-таки она пережила советскую власть! Я помню, как она говорила: "Я ровесница советской власти, но твердо намерена ее пережить, поскольку в отличие от нее веду здоровый образ жизни!".
- Да, она ее пережила. Жаль только, что тетушка так и не смогла побывать в России.
- Теперь, надо полагать, побывала… А ее подружка баронесса Елизавета фон Кнорринг умерла в Москве и там же похоронена.
- Как это могло быть? Она же работала в "Посеве"!
- Ну да. А "Посев" переехал в Москву. Она работала в нем до последнего дня! Успела немного пожить, поработать на родине и там умереть. А я вот все никак не соберусь съездить в Россию…
- Ты и ко мне-то никак не соберешься!
- Боюсь я твоей Германии, - сказала Кирэн, поморщившись.
- Это с какой же стати ты ее боишься? - удивилась Апраксина.
- Понимаешь, Лизавета, в Германии я сразу же превращаюсь в старуху.
- Вот новости! Это почему же?
- Париж не любит старости, и я тут себя старухой не чувствую, как и любая другая женщина. А в Германии старость еще уважают и почитают. Мне там место в транспорте уступают - представляешь, какой ужас? Там тебя просто-таки заставляют соответствовать своему возрасту!
- Ну, возраст! Меня такие мелочи не волнуют.
- Не такой уж он мелкий, твой возраст, - заметила Кирэн. - Скажи честно, ты у себя дома, поди, и косметики не держишь?
- Это почему же? Держу целый косметический арсенал.
- Ах, ну да! Я забыла, что ты пользуешься гримом при расследованиях. А по собственному желанию ты косметикой пользуешься?
- Конечно! Я постоянно употребляю крем для рук после работы в саду, а в солнечные дни использую крем для загара.
- Я так и предполагала. Нет, дорогая, я тебя очень люблю, но себя я люблю больше, так что ты уж прости, а в Баварию я не поеду. Только здесь, в Париже, женщина не имеет возраста!
- Ну, как хочешь, дорогая.
- Я хочу, чтобы ты почаще сюда ко мне наведывалась.
- Ну, это уж как Бог даст! Да хранит Он тебя, Кира. Ох, боюсь я за тебя…
- А я за тебя, Лизавета. Я за тебя всегда ставлю свечку, когда захожу в нашу церковь на рю Дарю.
- Ах ты благочестивая захожанка! Смотри, если зайдешь в храм и увидишь моих внучек, не проговорись, что я была в Париже и не заехала к ним. Ну, прощай, родная!
- До свиданья, Лизавета!
Глава 5
В понедельник Апраксина с утра заявилась в полицию. Каменев еще не успел сесть в поезд Париж - Мюнхен, а они с инспектором Миллером уже обрабатывали собранный в Монжероне материал.
- Что вы думаете о реакции Каменева на известие о смерти жены? - спросил Миллер.
- Реакция как реакция, - ответила Апраксина, перематывая только что прослушанную пленку в магнитофоне. - Человек воспитанный, умеет держать себя в руках, однако, увидев лицо мертвой жены на фотографии, не выдержал и хлопнулся в обморок.
- Поражаюсь, как при советском режиме выживали такие тонкие интеллигентные натуры? - пожал плечами Миллер.
- Гм… А вот я за всю свою жизнь ни разу не падала в обморок и даже не могу себе представить, что люди при этом ощущают. Даже обидно немного, чувствуешь себя вроде как и ненастоящей женщиной. А уж поводов к потере сознания в моей жизни, поверьте, инспектор, было предостаточно!
- Не сомневаюсь, дорогая графиня, что вы ни при каком режиме в обморок не хлопнетесь!
- Надеюсь. Это советские русские любят сваливать на режим даже свое неумение поладить с собственной тещей… Как вы полагаете, инспектор, что мы с вами должны успеть сделать до приезда Каменева?
- Я думаю, надо немедленно отправляться с обыском на квартиру Каменевых.
- Вы уже выяснили адрес?
- Разумеется.
- И где же находится эта квартира?
- В Олимпийской деревне. Штрасбергер-штрассе, 9.
- Боже, по каким только задворкам не распихивают бедных эмигрантов!
- Ошибаетесь, графиня! Во-первых, теперь это уже давно не задворки, а во-вторых, как мне удалось установить, их туда никто не запихивал: они сами внесли залог в три тысячи марок и сняли квартиру без содействия учреждений по делам эмигрантов.
- Три тысячи - немалые деньги для новых эмигрантов, а Каменевы не богаты: Каменев даже на выставку в Париж поехал поездом, а не взял самолет, - иногда Апраксина допускала эмигрантские обороты в своей речи. - Но, думаю, я знаю, кто помог им с деньгами.
- Ада фон Кёнигзедлер?
- Нет - Анна Юрикова. Аду фон Кёнигзедлер трудно заподозрить в благотворительности в особо крупных размерах. Одолжить свою машину на пару часов - это, пожалуйста, но большие деньги - навряд ли.
- Как же быть с этой Юриковой? Не пора ли нам выходить на нее?
- Я уже несколько раз звонила по ее номеру, но пока никто не отвечает на звонки. Буду звонить еще.
- Вы уверены, что вам удастся с нею познакомиться по телефону? Не проще ли вызвать ее и допросить?
- Это никогда не поздно. Я хочу сначала познакомиться с нею на нейтральной почве, предположим, как знаток современной живописи. Вы думаете, я зря бродила по выставочным залам Монжерона?
- Очень хорошо. А что с Адой фон Кёнигзедлер? Ее-то уже можно и допросить, как мне кажется.
- Вот тут вы совершенно правы, инспектор. Звоните ей и предупредите, что ее посетит ваша коллега из полиции. Назовите мое настоящее имя. Я собираюсь ее разговорить по поводу треугольника "Каменева - Каменев - Юрикова".
Ада фон Кёнигзедлер оказалась дома и согласилась встретиться с сотрудницей полиции в любое время, можно даже сегодня и сейчас: инспектор не сказал ей прямо, но дал понять, что дело касается всего лишь угона ее автомашины.
- Все в порядке, графиня, вы можете ехать. Желаю успеха!
Улица Эйнштейна начиналась неподалеку от набережной Изара и дворца императора Максимилиана и шла поначалу между двумя рядами нарядных и помпезных зданий. Но постепенно дома становились выше этажами и скромнее архитектурой, а заканчивалась улица уже вовсе скучными коробками, среди которых отыскался и многоквартирный дом Ады фон Кёнигзедлер: шестиэтажный, мрачный, с темно-синими балконами-лоджиями, он не был украшением даже этого унылого конца улицы. Машин возле дома стояло немного, и Апраксина удачно припарковалась почти возле самого входа. На широкой стеклянной двери подъезда в несколько рядов располагалось несколько сот табличек с именами жильцов и квартирными звонками, и каких только фамилий на них не было - вьетнамские, турецкие, польские, русские, итальянские… "Как ты гостеприимна, Германия!" - озабоченно подумала Апраксина, разыскивая табличку с фамилией Кёнигзедлер; нашла, но звонить не стала, а подождала, пока из дверей не вышла турецкая семья с целым выводком черноглазых детишек, придержала за последним малышом дверь и беспрепятственно вошла в подъезд. Она не пошла к лифту, а поднялась по лестнице на четвертый этаж своими ногами, по дороге с любопытством заглядывая на другие этажи этого огромного ковчега: из длинных коридоров, выходящих прямо на лестничные площадки, доносились кухонные запахи, не по-немецки пряные и резкие, и сильнее всего ощущался запах чеснока. На четвертом этаже Апраксина отыскала 412-ю квартиру, остановилась, прислушиваясь, у дверей, и, не услышав ничего интересного, позвонила. Хозяйка почти сразу отворила дверь и вопросительно поглядела на Апраксину - она ее не узнала.