Всего за 169 руб. Купить полную версию
С другой стороны, листая кодекс, изучение которого было мне просто необходимо из-за специфики службы, я находил во многих его формулировках элементы универсального толкования, парадоксальным образом отражавшиеся на практике наказания за содеянное.
В частности, приняв под командование бригаду зека, способствующую моим обновленческим подзаборным инициативам, я, поинтересовавшись у всех членов коллектива, кто и за что сидит, получил от одного молоденького осужденного следующий ответ:
- За колесо.
- Украл колесо?
- Да, от "волги".
- И получил три года?!
- У меня отягощающее обстоятельство… Применение технических средств.
- Каких?
- Домкрат и баллонный ключ.
- А как же без них?
- Без них - никак, - удрученно согласился собеседник. - А с ними - заполучите трояк!
Вот так!
Народ в бригаде подобрался разностатейный: убийца по неосторожности, с перепугу порешивший залезшего к нему в дом воришку дедовской казачьей шашкой; упомянутый похититель колеса; бродяга неопределенной национальности, знающий двадцать языков населяющих СССР народов и считавшийся ввиду скорого окончания срока расконвоированным осужденным; благообразный старичок, чей нынешний срок пребывания в заключении был пятнадцатым по счету, однако рецидивистом не значившийся, ибо каждый раз осуждался по отличной от предыдущей статье; и, наконец, "аварийщик" по имени Олег, схлопотавший двенадцать лет за дорожно-транспортное происшествие, совершенное им в нетрезвом состоянии.
То, что Олег - личность неординарная, я понял, едва взглянул на него.
Несмотря на сорокалетний возраст, у него было тело тренированного двадцатилетнего спортсмена, в глазах сквозил цепкий, ироничный ум; был он опрятен, и даже зековская спецовка, неизменно выстиранная и отглаженная, сидела на нем как некая аккуратная курточка, подчеркивая внушительную мускулатуру торса и бицепсов.
По слухам, мне стало известно, что ранее Олег служил в КГБ, причем в звании полковника, а дело, связанное с аварией, носит характер загадочный, как, впрочем, и его сегодняшнее местонахождение среди уголовников, противоречащее той установке, что офицер органов обязан в случае осуждения быть помещенным в специальную зону, в среду себе подобных.
Олег только начинал осваивать свой срок, отсидев из него всего лишь три месяца.
Зеки, как я понял, относились к нему крайне недружелюбно: категория "блатных" откровенно угрожала расправой как менту позорному, а "мужики" видели в нем представителя ненавистной им феодальной прослойки коммуно-эксплуататоров, да и вообще наследника боевой чекистской славы, основанной на кровушке народной и повсеместном насилии.
Так что держался полковник в окружении осужденных благодаря несгибаемой воле, недюжинной физической силе, а также и в силу тех обстоятельств, что сами собой селились в сметливых зековских умах сомнения: мол, коли он с нами, то, ясное дело, не напрасно - видимо, решили мусора своего проштрафившегося в чем-то собрата сначала под статью подвести, а потом чужими руками в расход отправить, ан не дурачки мы, чтобы такие планы граждан начальников в жизнь претворять, пусть живет… Мучается, но живет.
Я также подозревал, что и среди администрации колонии, невзирая на возможные жесткие указания сверху, бытовало чувство сопереживания к опальному чекисту - да и кто застрахован от подобной участи? - а потому в мою бригаду "гоп-стоп", демобилизованный приговором полковник попал, скорее всего из соображений изоляции от агрессивной среды бандитов, способных в условиях никем не контролируемой рабочей зоны сделать даже из чемпиона мира по всем видам рукопашного боя набитое переломанными костями чучело.
Тем более накануне моего прибытия в роту одному из лагерных стукачей на том же арматурном производстве вставили в задницу перевитой металлический прут, вылезший заостренным концом из темени. Рьяно начавшееся следствие зашло в тупик: свидетелей убийства, несмотря на все усилия "кума" и его агентуры, обнаружить не удалось, а труп, как ему и полагалось, хранил гробовое молчание.
С другой стороны, если кому-то и жаждалось расправиться с Олегом, он мог бы не торопиться с финальной точкой в его судьбе: двенадцать лет в тюремном положении пария, отмеченного к тому же печатью "легавого", - слишком долгий срок, чтобы пройти его до конца. А если чудом и осилишь такой путь, то встретит тебя, инвалида, пораженного десятком недугов, включающих туберкулез и язву желудка, уже напрасная свобода, если что и сулящая, то скорый переход в мир иной…
Итак, каким бы человеком Олег ни был, испытывал я к нему естественное сочувствие и даже некоторую симпатию за сдержанность его, интеллигентность, очевидную силу характера и умение несуетно, но продуктивно работать.
Симпатия, как правило, чувство взаимное. Уже через несколько часов после нашего знакомства мы говорили с Олегом, не утруждая себя уставными обращениями.
- Сам родом из Москвы? - спрашивал он.
- Может, прозвучит странно, но тот роддом, где я появился на свет, расположен в городе Вашингтон, Округ Колумбия.
- Да ну?
- Вот и "ну". Более того, там и вырос.
- Значит, сержант внутренних войск МВД хорошо говорит по- английски? - перешел он на мой родной язык, и я аж вздрогнул от удивления, поскольку фразу он произнес как американец, без всякого акцента, разве что в речи его прослеживались интонации жителя южных Штатов.
- А вы, гражданин осужденный, случаем, не из Нового Орлеана? - спросил я.
Он рассмеялся. Затем, покачав головой, произнес:
- Лихо ты… распознаешь диалекты. Да, бывал я в этом славном городишке, столь непохожим на поселок Северный Ростовской области…
- А в Вашингтоне?
- И в Вашингтоне. И вообще на всем пространстве от Флориды до Аляски.
Мы сидели в тени забора, раздетые по пояс, отдыхая после трудового физического упражнения по забиванию пудовой кувалдой арматурного шеста в землю на полутораметровую глубину.
Перекуривавшие зеки из моей бригады, равно как и солдатик-конвоир, загоравший с "калашниковым" на зеленой травке, пробивавшейся под майским солнышком во внешней "запретке", с недоуменным интересом прислушивались к нашему диалогу на импортном языке.
Особое любопытство проявил бродяга-полиглот, диагносцировавший нашу беседу таким образом:
- Ого, фирма базарит…
Ударение в слове "фирма" он сделал на последнем слоге.
- Забавная получается картина, Олег, - продолжал я. - Ты бывший комитетчик, это факт общеизвестный. Так?
- Бывший, - согласился он внезапно отчужденным голосом.
- Далее. Английский твой - не из самоучителя. И не из института иностранных языков. Сам собой возникает наивный вопрос: ты шпион?
- Другими словами, - сказал он, - тебе интересно знать, работал ли я в разведке?
- Вопрос, конечно, нетактичный… - вставил я осторожную реплику.
- Почему? Вполне естественный, многократно мне задававшийся… Да, работал. И особенного секрета в том нет. Имею в виду утвердительный ответ по данному поводу.
- Вновь задаю детский вопрос: почему? - сказал я.
- Потому что данный печальный факт отлично известен и котрразведке США, - отозвался он.
- Просто факт или факт со всеми подробностями?
- А вот тут ты попал в десятку, сержант, - усмехнулся он. - Насчет подробностей - напряженно…
- Понял, касаться не будем, - констатировал я, натягивая гимнастерку: к зоне, скрежеща, подъезжал бульдозер, выделенный мне в качестве вспомогательной техники местной строительной конторой.
- Ты - Подкопаев?! - высунувшись из кабины, проорал, досадливо отмахиваясь от черного выхлопа солярки, водитель. - Что делать надо?..
- Зону сносить, - сказал я.
- Ты без шуток давай…
- А я без шуток. Всю внешнюю "запретку".
Водитель выпрыгнул из кабины.
- За слова отвечаешь? - спросил с подозрением. - Или дуру мне гонишь?
- Отвечаю, - сказал я.
- Смотри, не подведи под срок… Я свое откантовался, мне хватит…
- На какой предмет пострадали? - с интересом спросил старожил тюремных застенков - подчиненный мне старичок, помимо различных зон обретавшийся еще в и монастырях, где отмаливал, по его словам, "грехи реализованных искушений", за что в колонии получил кличку Отец Святой.
- За Ленина, - четко ответил бульдозерист.
- Неконкретно, - сказал старичок, букву закона изучивший прежде азбуки. - Из-за него мы тут практически все. Хороший был парень, но долго жил.
- Поддал я как-то… - поведал владелец тяжелой техники. - А тогда на кране работал… Ну, начал разворачиваться у горкома, и стрелой по лысине ему…
- Вы имеете в виду бюст? - спросил бродяга, именуемый Труболетом.
- Хер знает… Статуя, в общем…
- И?.. - болезненно поморщился старец, как будто ощутил прикосновение стрелы крана к своему личному затылку.
- Что - "и" ?.. - растерялся водитель.
- ДТП и хулиганка, - высказался юридически грамотный похититель колес, рассматривая с профессиональным, видимо, любопытством гусеницы бульдозера.
- Это да! - сказал водила. - Но там еще одну статью пристегнули, волки.
- Продолжайте, молодой человек, - заинтересованно вскинулся Отец Святой, видимо, жаждущий всякого знания в практике уголовного законодательства.
Водитель обернулся на клокочущий вхолостую энергией бульдозер, ковырнул носком кирзового сапога землю "запретки", десятилетиями стоявшую "под парами".
- Да я, - продолжил, - судье возьми и скажи: мол, весь ваш Ленин из двух фанер склеен, оттого и рассыпался. Наверное, говорю, и в Мавзолее такое же чучело под колбой балдеет…