А когда вышел из тайги на поселение, уже ненужным оказался армии, пожилым.
— Вы охотились в тайге?
— Охотился. Все время зверя бил.
— А на фронте? Костыли взялись делать… — покачал головой Ермаков.
— Сам не просился, — махнул рукой солдат. — Сперва голову лечили доктора, вот здесь… А потом заставили. Все время велят, никто не слушает. Винтовку не давали… Вот сюда, в книжку глядят командиры, в бумагу. Плотником я перед войной сделался, недавно. Вот и пишут теперь.
— Эх, зверобой, — покачал головой Ермаков. — Не своим делом занимаетесь. Ну, ничего, все встанет на место… Давайте думать, как до своих добраться.
Покурили командир и солдат, посовещались, поползли вперёд, в разведку. Осмотрев долину, двинулись вправо. Политрук сказал, что «гады ещё не расползлись по берегам, и надо обойти их танковый клин». Номоконов вышел вперёд. Присматриваясь к скупым, расчётливым движениям спутника, замиравшего у деревьев, сливавшегося с кустами ивняка, старший политрук повеселел. Маленький человек, крепко державший в загорелых руках винтовку, только что сказал, что проведёт его по лесу «хоть до сибирских мест», но велел все делать так, как он.
— А возле воды сам думай, — просто сказал он. — Мы в лесу через лёд за зверем ходим, а летом зачем? Однако худой закон был у моего народа — не велели старики в воду лезть. Места много в тайге, стороной я ходил, не научился плыть.
Было у Номоконова и «понятие» к воде. Километрах в пяти от шоссейной дороги, на пустынном месте, он показал кивком головы на свежееотесанные бревна, валявшиеся возле самого берега. Ермаков все понял и, подумав, велел остановиться. Долго наблюдали, а ночью поползли к берегу. Таскали бревна к реке, вязали их ремнями и прутьями, а потом уселись на хлипкое сооружение и поплыли. Гребли шестом, прикладом винтовки, едва не напоролись на моторную лодку с немецкими солдатами. К рассвету были далеко от долины, в густом ельнике. Сильно забилось сердце Номоконова, когда в ложбинке, в которую они сползли, послышалась русская речь.
— Свои! — громко предупредил Ермаков. Здесь, в лесной ложбинке, навсегда и расстался Номоконов со спутником. Подошёл какой-то командир, посмотрел у Ермакова документы, знаком показал, чтобы тот шёл вправо. Политрук протянул Номоконову руку и сказал:
— У меня очень важные дела, Семён Данилович. Наверное, расстанемся и не увидимся. За мясо и табак — спасибо.
— Тебе спасибо, политрук. Мне товарищ нужен был, помощник. А теперь ничего…
— Не делайте больше костылей, — строго сказал Ермаков. —Объясняйте командирам, говорите, требуйте. Вы — зверобой! Понимаете?
Подошёл маленький солдат в большущих ботинках, вежливо взял из рук Номоконова винтовку: —Двигай!
— Куда?
— На проверку, батя. Разные люди к нам приходят. Оглянулся Номоконов на Ермакова, которого уводили в другую
сторону, и сам себе сказал:
— Крепкий, видать, человек, а только мимо прошёл.
Проверка происходила в землянке, километрах в пяти от переднего края. Молодой командир с кубиками в петлицах подозрительно рассматривал шкурку барсука, курительную трубку, капсулу с домашним адресом солдата, документы умершего майора. Номоконов объяснял, а уполномоченный Особого отдела хмурился.
Волнуясь, солдат сказал, что напрасно сержант Попов испугался и, как видно по всему, убежал с войны. Опасны у немцев машины, а сами они — обыкновенные, очень глупые на пулю люди. Надо не подпускать немцев к машинам, убивать их на дорогах, в лесу, на улицах, стрелять в них с деревьев, с чердаков. Тогда они наверняка остановятся и побегут обратно. Но командира с кубиками в петлицах нисколько не заинтересовало это.