Вот так и случилось, что на этот раз выход турецкого флота из Босфора оказался незамеченным…
От главнокомандующего Кавказским отдельным корпусом графа Паскевича вице-адмиралу Грейгу пришло уведомление о необходимости иметь в районе Трапезонта и Батума отряд военных судов для прекращения подвоза провианта и военных запасов для армий Гаки-паши и сераскера Эрзерума.
5 мая в крейсерское плавание между Синопом, Трапезонтом и Батумом ушли бригантина "Елизавета", бриг "Пегас", шлюп "Диана" и шхуна "Гонец". 9 мая Грейг принял решение усилить отряд ещё фрегатом "Рафаил". Капитану второго ранга Стройникову поручалось общее командование отрядом. 1 мая в четыре часа пятнадцать минут пополуночи тридцатишестипушечный "Рафаил" снялся с якоря и покинул уютную Сизопольскую гавань.
В тот же день фрегат прошёл вблизи израненных кораблей Скаловского. Белые шрамы от ядер щедро украшали их корпуса. В знак приветствия на "Рафаиле" дёрнулся, сбежав вниз, и снова взлетел кормовой флаг. Отряд ответил тем же. Стройников легко отыскал на "Пармене" высокую сутулую фигуру Скаловского. Сложив за спиной руки, Иван Семёнович в одиночестве расхаживал на шканцах.
Тень "Рафаила" своей вершиной скользнула по освещённому вечерним оранжевым солнцем высокому борту "Пармена" и, выпрямившись, снова заплясала на волнах.
К ночи ветер усилился. Гребни волн украсились белыми барашками, и лёгкий фрегат полетел со скоростью не менее шестнадцати узлов.
"Рафаил" спускался к югу. К Пендераклии. Так вёл своё судно Стройников, хотя мог вести иначе - прямо на Синоп. Но было желание уже на пути к месту крейсерства поохотиться на транспортные суда неприятеля.
И дул попутный ветер.
И была уверенность, что турецкий флот, как всегда, отстаивается в Босфоре.
Ночь прошла спокойно. Днём "Рафаил" был уже в сорока милях от Пендераклии. Ветер всё крепчал. Покрытое валами потемневшее море было пустынным и грозным.
В ночь на двенадцатое ветер неожиданно спал, зато над морем появились белые клочки тумана. К рассвету туман сгустился.
"Рафаил" то нёс туман на своих парусах, то стряхивал его, вырываясь на чистую воду. Над головой мигали звёзды. Впереди вставала новая полоса тумана.
Утром около девяти часов с салинга послышался встревоженный голос матроса:
- В шести милях на ветре вижу флот неприятеля!
Стройников недоверчиво поднял голову.
- На салинге, эй!.. - крикнул он сердито! - Протри глаза!
- Шесть линейных кораблей, два фрегата… пять корветов и… два брига… Это уж точно, ваше высокородие, - снова донеслось с салинга.
В этот момент "Рафаил" находился в тридцати милях от берега. От вражеского берега. Спасение следовало искать только в открытом море. "Рафаил" круто лёг влево.
Турки повторили манёвр. Они шли следом, на ходу меняя свой строй, и когда туман рассеялся, Стройников увидел за кормой "Рафаила" огромную подкову, стороны которой удлинялись, охватывая его фрегат одновременно с двух сторон.
В два часа пополудни подкова сомкнулась. И тогда турецкие корабли под однообразный бой барабанов стали сжимать кольцо. Побледнев, капитан "Рафаила" взирал, как приближается стена турецких кораблей, вырваться за которую уже не было возможности.
Внезапно барабаны смолкли, и в тишине, которая вдруг наступила, кто-то прокричал на русском языке:
- Эй, сдавайтесь! Убирай паруса!
Корабль, откуда раздался этот крик, огромный стодесятипушечный корабль, над которым развевался флаг самого капудан-паши, был уже совсем рядом.
И, приближаясь, разрастались чёрные глазницы его страшных орудийных стволов, в три яруса заполнивших порты, способных одним залпом изрешетить, растерзать и даже переломить хрупкий корпус лёгкого фрегата.
И злобно скалились позолоченные львиные морды на крепких форштевнях.
И не шелохнувшись стоял у борта сутулый седобородый старик в дорогом халате.
А над головой наперегонки с парусниками плыли белые ладьи. На север несли их чистые верхние ветры - туда, где над синей рекой стоял красивый барский дом с четырьмя белыми колоннами…
- Сдавайся!.. Убирай паруса!..
Голос этот, гортанный, насмешливый, лениво повторивший приказание, окончательно лишил Стройникова воли. И, ничего уже не слыша, кроме этого голоса, и ничего не видя, кроме оскаленных львиных морд, потея и задыхаясь от мысли, что всё кончено и что у них нет другого выхода, как сдаться, чужим, осипшим вдруг голосом капитан второго ранга Стройников скомандовал: "Спустить флаг!"
И отвернулся, чтобы не видеть, как поползёт вниз пересечённое двумя голубыми лентами белое полотнище.
Где-то на самом донышке его сознания ещё билась в конвульсиях фраза из устава Петра: "Все воинские корабли российские не должны ни перед кем спускать флага", но захлестнувшая его мутная волна страха сокрушила и этот слабый призыв к исполнению воинского долга.
Эх, ваше высокородие, пошто до конца дней осрамили вы нас?! - долетел до Стройникова голос какого-то матроса, но он не обернулся, чтобы взглянуть на обидчика. Не посмел.
Это случилось 12 мая около четырёх часов пополудни.
Снова к Босфору
Двенадцатого мая около четырёх часов пополудни фрегат "Штандарт" и два брига - "Орфей" и "Меркурий" - снялись с якорей, чтобы вновь идти на разведку к Босфору. Они медленно шли вдоль бухты. Как всегда в таких случаях никто не обращал на них внимания, как никто не обращает внимания на смену часовых, - и на кораблях, вернувшихся из Пендераклии, стучали топоры и молотки, между берегом и эскадрой сновали шлюпки, над черепичными крышами струились сизые дымки. День выдался жарким, и смуглые полуголые мальчишки купались, оглашая гавань своими звонкими криками.
Удалившись от берега миль на пять, корабли, первым из которых шёл сорокачетырёхпушечный "Штандарт", затем "Орфей" и уж затем "Меркурий", повернули на юг. Дул слабый зюйд-зюйд-вест. Поставив все паруса и даже лиселя, корабли делали не более пяти миль в час. При такой погоде переход к Босфору обещал быть долгим.
Ни двенадцатого, ни тринадцатого мая ничего не произошло, и, собираясь спать, Казарский по своему обыкновению взял в руки небольшой тонкий голубой журнал, в который он вносил последние наставления для вахтенных офицеров.
Немного подумав, чем бы утром занять команду, он записал:
"Следовать движениями "Штандарта" и о переменах давать мне знать - стараться быть не ниже его траверза и, ежели под теперешними парусами не будете догонять, уведомлять меня.
Поутру мыть кубричные люки стирками с песком".
Передав журнал лейтенанту Скарятину, капитан спустился в свою каюту.
Приближалась ночь четырнадцатого…
Заступивший ночью на вахту марсовый матрос Анисим Арехов, как птица в гнезде, сидел на своей крошечной площадке и смотрел вперёд, где в лунном свете бесшумно плыли два парусных корабля.
Монотонно и усыпляюще гудел в снастях ветер. Матросу, завернувшемуся в кусок парусины, было тепло и уютно. Прижавшись спиной к чуть подрагивающей мачте, он вспоминал свою родную деревню Кудеверь, затерявшуюся в псковских лесах, где он не был уже более десяти лет. "А хорошо, наверное, там сейчас, - размечтался Анисим. - Берёзы-весёлки распушились, трава на лугах пошла в рост, птицы щебечут… Эх, нет на земле места лучше, чем родина", - подумал матрос и, разминая занывшую шею, повертел головой.
Уже рассветало. Звёзды закатились невесть куда, и поблёк Млечный Путь. На востоке обозначилась светло-розовая полоска, с каждой минутой она ширилась и наливалась светом. Ветер заметно скис, но всё же дул ровно, и корабли шли ходко.
Какое-то неотчётливое пятно на горизонте вдруг встревожило Анисима. "Может, облака, - подумал он, - аль полоска тумана?.. Или вода бликует?" Он закрыл глаза, давая им отдохнуть, потом открыл и напряг зрение. И в этот краткий миг он отчётливо разглядел парусные корабли.
- Вижу эскадру! - крикнул Анисим, указывая на неё рукой.
Принявший от Скарятина вахту лейтенант Новосилъский раздвинул подзорную трубу и вперил её в горизонт. Так и есть - с зюйд-зюйд-оста прямо на них шла турецкая эскадра.
- Ерофеев! - окликнул вахтенного матроса Новосильский. - Ударь в рынду!
Удары медного колокола догнали впереди идущие корабли, и через минуту оттуда уже отвечали, что тоже заметили неприятеля. И почти тотчас Федя Спиридонов, которого Селиверст Дмитриев учил умению определять местоположение корабля по звёздам, рядом с Новосильским увидел Казарского. Приняв из рук вахтенного офицера трубу, капитан направил её в сторону турецкой эскадры.
Федино сердце замерло, и он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Уже второй раз при столкновении с неприятелем он ощущал это мерзкое чувство страха. Он сглотнул слюну и опустил секстан, чтобы никто не заметил, как у него дрожит рука.
- Похоже, что на этот раз капудан-паша решился вывести весь свой флот, - тихо проговорил Казарский. - Ну что ж… Начнём игру…