Игра
Они играли. Летели навстречу грозному флоту. Ибо увидеть неприятеля на горизонте и повернуть восвояси - невелика заслуга. А вот подойти к неприятелю вплотную - так, чтобы сосчитать число пушек на каждом корабле, чтобы своей дерзостью раззадорить адмирала, заставить его броситься в погоню и повести его, забывшего осторожность, на долгожданное свидание с Грейгом, - вот что обязан был сделать каждый капитан крейсерского отряда. И под всеми парусами вёл навстречу турецкой эскадре свой маленький отряд капитан "Штандарта" Сахновский.
Да, это была, несомненно, рискованная игра, но командир сизопольского отряда Скаловский верил в своих капитанов, и вера эта была не напрасной: на виду всего неприятельского флота они выказывали ту редкую отвагу, которой не могли не восхититься даже враги. Уже можно было различить каждый из четырнадцати турецких кораблей, а "Штандарт" всё ещё не менял курса…
Стоя на мостике, капудан-паша то прикладывал к глазу подзорную трубу, то опускал её, и тогда все видели, что адмирал улыбается.
Он улыбался. Он не верил своим глазам - русские сами шли к нему в руки. Мог ли он мечтать о такой удаче? Пленённый фрегат, команда которого была заперта в трюмах "Селимие" и "Реал-бея", был уже на пути к столице. Завтра утром, когда султан подойдёт к окну, чтобы полюбоваться голубой гладью Босфора, его взор упадёт на незнакомый красивый фрегат, на мачте которого выше российского флага будет трепыхать флаг с полумесяцем. И завтра же рядом с первым станет новый трофей - тот самый бриг с изображением греческого бога на форштевне, с которого начался позор капудан-паши. Желанный бриг, пленением которого он вернёт себе честь.
Да, он знал, что бриг с изображением Меркурия к полудню, когда сникнет ветер, неминуемо потеряет скорость. "Меркурий" и сейчас уже отставал от своих товарищей, грузно оседая на лёгкой волне.
- Он будет моим! - вслух произнёс старый адмирал. Мысленно капудан-паша уже видел, как скованных цепями гяуров поведут по улицам Стамбула. О, пусть правоверные убедятся, что нет таких духов шайтана, с коими не совладали бы воины Магомета! Пусть все поверят в звезду падишаха. И пусть слух об этом разлетится по всей империи.
Капудан-паша верил, что эта его победа на море, пусть не такая уж и заметная, тем не менее может вернуть его соотечественникам потерянную веру в свои силы.
Раньше, в былые времена, эта вера творила чудеса. Не будь её, не была бы Османская держава столь огромна и могущественна.
Он опять представил себе, как русских поведут по запруженным толпой улицам столицы и как станет неистовствовать толпа и кидать в пленников камнями и тухлыми яйцами. И на чьи-то спины опустятся палки дервишей, вопящих о священной войне. И на кого-то, орудуя чем попало, набросятся фанатики.
- Пусть так и будет! - прошептал капудан-паша.
"Меркурий" и правда отставал. Уже не меньше трёх миль отделяло его от кормы "Орфея", и Казарский понял, что его "Меркурию" дальше сближаться с неприятелем опасно. Приказав лечь в дрейф, он продолжал следить за умелыми действиями своих товарищей. "Пора бы и им уж повернуть", - подумал он, и почти тотчас фрегат и бриг одновременно сделали поворот. На мачте "Штандарта", который привёл круто к ветру и лёг бейдевинд, взлетел сигнал "Идти в Сизополь", - "Орфей" же, идя контргалсом, стал приближаться к "Меркурию" и вскоре уже шёл борт к борту.
- Тебе лечь таким курсом, каким судно лучше ходит! - Капитан "Орфея" Колтовский, прокричав это в рупор, махнул на прощанье рукой и тут же отдал команду на брасы. Соответствующие паруса повернулись, и "Орфей", замерев на миг, прошёл за кормой "Меркурия".
Было девять часов утра…
Ветер
Ветры в море не безымянны.
Есть бризы - дневные и ночные, есть муссоны и пассаты - зимние и летние, есть ветер бонент и ветер тремонтана, левант и мельтем. Есть, наконец, новороссийская бора - самый страшный ветер на Чёрном море, который внезапно падает с плешивой горы над Цемесской бухтой, - ураганный ветер, опрокидывающий корабли.
Ветры в море не безродны. Они рождаются по строгим законам, имеют своё начало и свой конец и ещё - своё время жизни.
Опытные моряки знают эти законы. Покажите им место на карте и спросите, какие здесь дуют ветры, и они назовут вам ветры, которые дуют зимой и летом, весной и осенью, утром, днём, вечером и ночью.
И только шквалы непредсказуемы. Они обрушиваются внезапно, рождаются из маленького безобидного облачка. Буйные и вольные, они мчатся над морем, мнут и сжимают воду, словно пружину, швыряются ливнями, рвут паруса и ломают мачты.
Ветры в море не безымянны. Строгие военные моряки и называют их строго: норд-вест, зюйд-ост, вест-зюйд-вест…
При ветре вест-зюйд-вест бриг "Меркурий" лёг в галфинд на норд-норд-вест, имея неприятеля на зюйде.
"Штандарт" и "Орфей" шли курсом бейдевинд на норд-вест. Они расходились, оставляя неприятелю решать вопрос, за кем устроить погоню.
Парусные корабли не могут идти, если ветер дует в лоб.
Парусные корабли плохо ходят на фордевинд, если ветер дует прямо в корму, оно и понятно - тогда задние паруса, заслоняя, не пропускают ветер к передним.
Быстрее всего парусники ходят при попутном ветре, который дует справа или слева от кормы. В таком случае говорят, что судно идёт в бакштаг.
Идя в галфинд, судно имеет ветер сбоку. При удачной обводке корпуса в галфинд корабли ходят не хуже, чем в бакштаг.
При встречном, но не лобовом ветре корабли идут бейдевинд.
Сменив бейдевинд на галфинд, "Меркурий" сразу получил преимущество в ходе. Наклонившись на правый борт, неся все паруса и все лиселя, бриг бодро вспенивал воду. При свежем ветре он не так уж плохо ходил, этот бриг, сделанный из тяжёлого крымского дуба.
А солнечный круг всё выше поднимался над горизонтом. День обещал быть безоблачным, по-летнему жарким. Об этом, поглядывая на небо, думали и Казарский, и Прокофьев, и те матросы, что провели в море немало лет. Всё реже вспоминались им родные деревушки, серые избы или белёные мазанки, поля и луга, пение лесных, луговых и степных птиц, соловьиные трели в июне, запах душицы или острый весенний запах вспаханной земли; всё сильнее сердцем они прирастали к морю, к его бескрайнему простору. Отбирая этих мужиков у матушки-земли, море дарило им взамен страсть к риску, спокойное мужество и отчаянную смелость. И днём и ночью, в ураганный ветер и в ливень они взбегали по вантам на реи, и там, на головокружительной высоте, припав животом к мокрому деревянному брусу, в условиях жуткой качки они работали с тяжёлыми, вырывающимися из рук парусами, укладывали их или крепили, и, хотя труд этот был адским и рискованным, - они полюбили его. И чем больше они пережили в жизни штормов и шквалов, чем больше они вкусили морской жизни, тем презрительнее они относились к тем, чья жизнь протекала на берегу.
В девять утра, когда идущие бейдевинд "Штандарт" и "Орфей" превратились в две крошечные белые пирамидки, турки тоже легли в галфинд. Теперь участь "Меркурия" зависела только от ветра…
Погоня
Ветер стал слабеть к одиннадцати часам. Пенные струи за кормой приобрели прозрачность, и каждый человек на бриге вдруг услышал тишину. И тишина эта была столь же отчётлива, как полуденная тень. А затем люди услышали глухие, как раскаты далёкой грозы, удары турецких барабанов.
И разом вскинулись подзорные трубы, и разом закачались в круглом поле, заполнив его от края до края, паруса турецкой эскадры. Ослепительно-белые среди густой морской синевы, они сливались в одно надвигающееся, пока ещё безобидное облако.
Но вот от этого облака оторвались два ватных комка. Они разрастались, превращаясь в две белые пирамиды, в два линейных корабля под адмиральскими флагами.
Приближался тот полуденный час, когда благодаря испарению ветер поднимается вверх, и тогда беспомощно замирают оказавшиеся в плену безветрия низкомачтовые парусники.
Этого часа и дожидался капудан-паша, ибо знал он, что брам-стеньги его линейных громад останутся там, где гуляют верхние ветры. Пусть белыми простынями повиснут на реях все нижние паруса, верхние паруса - бом-брамсели и трюмсели сохранят ход кораблям, и тогда… Нет, капудан-паша не ждал - он жаждал повторения зрелища, когда, оказавшийся между линейными кораблями, покорно спустит свой флаг и российский бриг.
Склянки на "Меркурии" пробили семь раз - до полудня оставалось полчаса. Два вражеских корабля за кормой ещё больше увеличились в размерах, а ветер всё продолжал слабеть.
- Ну, братцы, кажись, настала пора одеться нам во всё чистое, - тихо проговорил Артамон Тимофеев и первым спустился в кубрик.
Федя Спиридонов, заметив, как матросы потихоньку бегают в кубрик и возвращаются на палубу в парадных мундирах и в белых штанах, всё понял. Острый страх, который он испытал при встрече с турецкой эскадрой, уже притупился, и, глядя на спокойные, мужественные лица матросов, Федя даже успокоился, но теперь он понял, что смертный час уже не за горами. По примеру матросов Федя тоже спустился в каюту, которую он делил вместе с Селиверстом Дмитриевым-, и, открыв сундучок, стал вынимать свои вещи.
Он вынул белые штаны, а затем нижнюю рубаху, которую, провожая в марте в поход, дала ему мама. Казалось, эта рубаха ещё хранит запах её добрых, ласковых рук, которые никогда в жизни не лягут ему на голову, не пригладят одним лёгким движением его вихры, - и Федя заплакал. Он плакал навзрыд, и обжигающие обильные слёзы стекали по его щекам и падали на рубаху.
Всё ещё плача, мальчик переоделся. Затем из кувшина налил в пригоршню воды и умылся, чтобы никто не заметил даже следов от слёз, и полотенцем хорошенько растёр своё лицо.