Что может быть лучше: натянуть сеть, очертить поле на мягком теплом песке и разыграть пару мячей погожим днем. Я дурачусь подобным образом только тогда, когда чувствую себя в отличной форме, а это, похоже, бывало все реже и реже в последние годы. Завсегдатаи площадки обрадовались новичку, как кошка мыши, и вознамерились всласть погонять его. Не тут-то было! Старина Говард метался за мячами, гасил свечи, перехватывал подачи с ловкостью и неутомимостью профессионала, смеясь во все горло, выкрикивал что-то при броске, словом получал истинное удовольствие. Он даже не запыхался.
Однажды вечером, за неделю примерно до свадьбы с Гулей, он рассказал мне о своей футбольной карьере. Из-за каких-то дисциплинарных трений он играл в свой звездный год в Гайнесвилле только три игры из девяти. Играл защитником. Нельзя сказать, чтобы это был разумный запланированный выбор. Просто его пригласили в «Дельфин» и он не смог отказаться.
Тогда, на верхней палубе «Молнии», наслаждаясь ночью и звездным небом, он сказал мне: «Тренера просто держали меня за щекой, Трев. Как запас. Они прожужжали все уши о моих природных данных и таланте. И не пускали в игру. Мне не дали ни одного шанса показать себя: какая тут, к черту, карьера? Но теперь уж все равно.»
А теперь он жадностью расспрашивал меня о Майере и Алабамском Тигре, о Джонни Доу и Чуки, и Артуре, и обо всех знакомых в Бахья Мар. Улучив минутку, я поинтересовался как можно невиннее:
— А где Гуля? Бегает по магазинам?
Мы с Гулей условились, что лучше будет, если Говард не будет знать о нашем с ней разговоре и вообще о встрече.
Он скосил глаз на одну из своих огромных ручищ, рассматривая ногти на пальцах.
— Она не живет на яхте, — ответил он наконец.
— Проблемы? — спросил я.
Быстрый взгляд в мою сторону, новая пауза.
— Уйма.
— Бывает. Вздор и пустяки. Вы оба славные ребята, легко разберетесь. — Не знаю, не уверен. Тут вещи иного сорта… Я хочу… Я хочу сказать, что в самом деле не знаю, что можно предпринять, Трев. Не знаю, как с этим управиться. Давай не будем об этом, о'кей?
— О'кей, только что ты, все же, имеешь в виду? Если ты хочешь поговорить, то я перед тобой. Если ты хочешь, чтобы я говорил с ней, то я опять здесь. Она где, в Оахо?
Поморщившись, он протянул руку и показал.
— Она на двенадцатом этаже вон той громадины. Кайлани Тауэрс. Студия одиннадцать-двенадцать. Какая-то ее школьная подруга, Алиса Дорк. Это ее студия, сама она в отъезде.
— Что ты хочешь, чтобы я сказал ей?
— Я не говорил, что хочу, чтобы ты…
Он прервал сам себя, сосредоточенно отколупывая краску с доски. — В чем дело, Говард? Я готов не лезть в ваши дела, если ты против. Твои мышцы все еще годятся на то, чтобы вышвырнуть меня с яхты?
— Ладно, Трев, — сказал он наконец деланно-бодро. Поднявшись с кресла, он заметил: — Это займет минут пятнадцать-двадцать. Ты никуда не торопишься?
— Вроде бы нет.
Он усмехнулся и принялся вышагивать по каюте взад и вперед. Его светло-коричневые волосы были зачесаны назад и почти закрывали шею. Я заметил, что со лба он начал лысеть, что придавало его лицу некую значительность. Я вдруг подумал, что здесь он тоже наверняка слывет славным и услужливым парнем, каким был и в Бахья Мар. Мышцы, если они есть, годятся на очень и очень многое.
Он говорил, а я тем временем неспешно и радостно оглядывал «Лань». Досадно, что больше таких яхт не строят. Не из-за того, что не могут, а просто мало у кого найдутся деньги, чтобы оплатить постройку. Но радость в моем взгляде постепенно угасала, пока не исчезла совсем. Все дело в том, что мне никогда не удавалось довести до ума старушку «Молнию» — всегда оставалось что-то, что нужно было отремонтировать еще вчера, а иногда и позавчера. А «Лань» была великолепна всегда, всегда выглядела невероятно респектабельно.