- Она занята своим Искусством, - ответил Бэт с горечью. - А что толку в Искусстве? Пускай кто-нибудь мне объяснит! - Уличная шарманка тотчас возвестила о том, как признали Землю плоской. - Граммофоны вытесняют шарманки, но уже через двенадцать часов после рождения Песни я выпустил на улицы сто семьдесят четыре таких вертушки, - сказал он. - Это не считая провинции.
Его хмурое лицо несколько прояснилось.
- Послушайте, - сказал Поллент, оторвавшись от газеты. - Едва ли вы или эти ослы из парламента могли знать, но ваш адвокат должен был знать, что все вы неслыханно осрамились, когда затеяли этакое дело об оскорблении действием.
- Но почему же? - осведомился Вудхаус.
- Это смехотворно. Это нелепо. Во всей процедуре не было и на грош законности. Разумеется, вы могли отказаться от обвинения, но что за форму вздумалось вам избрать, ведь это ребячество - и к тому же нарушение закона. Куда, черт побери, смотрел начальник полиции?
- Ну, он ведь друг сэра Томаса. Впрочем, как и остальные, - ответил я.
- Повесить его надо. А заодно и председателя суда. Это я вам как юрист говорю.
- Позвольте, но что же вменяется нам в вину? Недонесение о государственной измене, или уголовное преступление, или что еще? - спросил Оллиэтт.
- Потом объясню.
И Поллент снова углубился в газету, хмуря брови и время от времени недобро усмехаясь. Наконец он расхохотался.
- Благодарю вас! - сказал он Вудхаусу. - Это должно принести изрядную пользу нам.
- Как вас понимать? - спросил Оллиэтт.
- Нашим сторонникам. Тут замешаны сплошь радикалы во главе с начальником полиции. Нужен запрос. Непременно нужен запрос.
- Но я желал отказаться от обвинения так, как это угодно мне, - настаивал Вудхаус.
- Само обвинение тут ни при чем. Встает вопрос о законности ваших дурацких методов. Только вам все равно не понять, толкуй я хоть до утра. - Он принялся расхаживать по кабинету, держа руки за спиной. - Любопытно, удастся ли мне вдолбить в тупую башку нашего лидера, какие последствия… Вот что бывает, когда в судебную коллегию сажают радикально настроенных тупиц, - пробормотал он.
- Да сядьте вы! - сказал Вудхаус.
- Где мне сейчас разыскать вашего адвоката? - спросил Поллент отрывисто.
- В "Трилистнике", - ответил Бэт, не задумываясь. - Я предоставил ему на сегодняшний вечер свою ложу. Он ведь тоже по-своему человек искусства.
- В таком случае я съезжу и потолкую с ним, - сказал Поллент. - Ведь для нас это поистине дар божий, надо только действовать умеючи.
И он ушел, даже не извинившись.
- Право, сколько можно, конца-то все нет и нет, - заметил я с глупым видом.
- Это выше моего понимания! - сказал Бэт. - Пожалуй, знай я, что так выйдет, я нипочем не стал бы… Впрочем, все равно. Ведь он сказал, что мое место жительства…
- Но главное, в каком тоне - в каком тоне! - Оллиэтт чуть не сорвался на крик.
Вудхаус промолчал, погруженный в задумчивость, но лицо его покрылось бледностью.
- Ну, как бы там ни было, - продолжал Бэт, - к счастью, я всегда полагался на бога, и провидение, и все прочее. Иначе я давно пал бы духом. Мы покорили весь мир - всю поверхность земного шара. Теперь мы даже при желании не можем это дело остановить. Оно должно заглохнуть само собой. Я больше ни за что не отвечаю. Чего теперь, по-вашему, ожидать? Помощи ангелов?
Я не ожидал ничего. Не ожидал ничего похожего на то, что мне довелось увидеть. К политике я равнодушен, но коль скоро она, видимо, норовила "прихаклить" остальных, заинтересовался ею и я. У меня создалось впечатление, что это собачья жизнь, которой сами собаки не позавидуют, в чем я окончательно уверился однажды утром, когда небритый и неумытый Поллент ввалился ко мне в десять часов и попросил позволить ему принять ванну и поспать.
- А на поруки вас взять не надо? - спросил я.
Он был во фраке, и глаза у него глубоко ввалились.
- Нет, - сказал он хрипло. - Мы всю ночь заседали. Голосовали пятнадцать раз. Сегодня вечером продолжим. Я живу далеко, а вы тут рядом, поэтому…
И он начал раздеваться в передней.
Он проспал до часу дня, а потом мрачно поведал мне, как, по его словам, вершилась история, хотя на деле это была всеобщая истерия. Разразился политический кризис. Поллент и прочие члены парламента "решали дела" - я так и не понял, что это были за дела, - восемнадцать часов кряду, и безжалостные лидеры уже названивали по телефонам, созывая их для новой грызни. Поэтому он злобно фыркал и опять распалял себя, вместо того чтобы отдохнуть.
- Сегодня я буду добиваться ответа на свой запрос о нарушении процессуальных норм применительно к Хакли, можете, если угодно, послушать, - сказал он. - Из этого решительно ничего не выйдет - положение наше сейчас шаткое. Я их предупредил: но другого случая мне надо неделями дожидаться. Пожалуй, Вудхаус тоже захочет пойти туда.
- Без сомнения. Все, что касается Хакли, нас интересует, - сказал я.
- Боюсь, это никого не поразит. Обе стороны выдохлись окончательно. Теперешняя ситуация складывалась исподволь. Назревал скандал, и прочее, и прочее.
Он снова дал себе волю.
Я позвонил Вудхаусу, и мы вместе отправились в парламент. День был пасмурный, в воздухе парило, чувствовалось приближение грозы. По той или иной причине каждая сторона была исполнена решимости непреложно доказать свою доблесть и стойкость. Отовсюду раздавались свирепые голоса: "Если они не уступят, мы им не дадим пощады". "Доконаем этих скотов сразу. За ночь они совсем сникли". "Смелей! Без уверток! Я же знаю, вы побывали в турецкой бане". Все это и еще многое я расслышал мимоходом. Зал парламента был уже переполнен, и чувствовалось, как наэлектризована эта измученная толпа, которая сама себя взвинчивала, омрачая спокойствие дня.
- Плохо дело! - шепнул Вудхаус. - Заседание кончится скандалом. Поглядите на передние скамьи!
И он условными знаками дал мне понять, что каждый там едва сдерживается. Но старания его были излишни. Я видел, что они готовы перегрызться, как собаки, хотя кость им еще не бросили. Какой-то хмурый министр встал, чтобы ответить на отрывистый вопрос. Его сторонники разразились вызывающими криками. "Довольно! Довольно!" - долетало с задних скамей. Я видел, что лицо председателя застыло, как у рулевого, который выравнивает капризную яхту, настигнутую волной. Он едва успел предотвратить беду. Через несколько минут налетел новый, как будто беспричинный шквал, грозный, яростный и все же бессильный. Но порыв иссяк - слышен был его последний вздох, - каждый вдруг вспомнил с досадой, сколько еще тягостных часов предстоит высидеть, и государственный корабль поплыл дальше.
Потом встал Поллент - и при звуках его неумолимого голоса по рядам пробежала мучительная дрожь. Он зачитал длинный запрос, полный юридических тонкостей. Суть же сводилась к тому, что он желал бы знать, известно ли соответствующему министру, что такого-то числа, в таком-то месте такие-то мировые судьи допустили грубое нарушение процессуальных норм при слушании дела, возбужденного… Я услышал лишь отчаянный, безнадежный возглас: "К черту!" - который прорвался сквозь эту невыносимую пытку. Но Поллент гнул свое:
- …вследствие известных событий, каковые имели место в Хакли.
Депутаты замерли, приоткрыв рты, будто собирались икнуть, и я вдруг заподозрил… А Поллент повторил:
- В Хакли, где…
- "Голосованием признали Землю плоской".
Эти слова пропел на задней скамье одинокий голос, словно сиротливая лягушка квакнула в дальнем пруду.
- "Признали Землю плоской", - каркнул кто-то с другой стороны зала.
- "Признали Землю плоской".
Вступили сразу несколько голосов. И еще несколько.
Поймите, наконец-то всеобщее изматывающее нетерпение изливалось наружу, и депутаты рявкали на все лады, проворно, как моряки отдают швартовы.
- "Там голосованием признали Землю плоской".
Уже угадывался знакомый мотив. Грянули новые голоса, ноги начали отбивать такт. Но даже тогда мне не пришло в голову, что вскоре…
- "Там голосованием признали Землю плоской!"
Теперь легче было уследить, кто не поет. Такие еще оставались. И вдруг (вот доказательство, на какой шаткой основе держатся убеждения независимой фракции) один из независимых вскочил на скамью и заиграл на воображаемом контрабасе, взмахивая рукой с ловкостью истого виртуоза.
Последний швартов был отдан. Государственный корабль беспомощно поплыл по бурным волнам мелодии.
- "Там голосованием признали Землю плоской!
Там голосованием признали Землю плоской!"
Ирландцы первыми сообразили свернуть листки, на которых была отпечатана повестка дня, в трубки и при слове "Земля" искусно дудели "друм-друм". Лейбористы, всегда верные традициям и приличиям во время кризиса, сдерживались дольше других, но стоило им начать, как они взревели неистовей всяких синдикалистов. И без различия между партиями, без оглядки на избирателей, позабыв о честолюбии или выгоде, депутаты пели кто во что горазд, раскачивали свои дряблые тела, судорожно топотали распухшими ногами. Они распевали "Там голосованием признали Землю плоской": во-первых, потому что им самим хотелось, а во-вторых - такова эта чудовищная песня, - потому что они не могли остановиться. Ни в коем случае не могли остановиться.