"Посторонним покинуть судно". Холодные, строгие, обидные слова, а ничего не сделаешь: граница! "Ваганов" ещё стоял у родного причала, но граница уже разлучила моряков с семьями, с "посторонними". Они остались по ту сторону трапа, на земле.
Когда этот мост вновь соединит их: через месяц, два, полгода? И отец, бывало, уходил как будто ненадолго. "Ерунда, Мариночка! Трамвайный рейс - в Амстердам и назад". Но из Голландии прилетала радиограмма: "Пошли на Кубу". Или в Марокко. Или ещё куда-нибудь за семь морей и океанов.
Лёшка тоже уверял маму, что скоро вернётся, но она-то знает, каким долгим сроком оборачивается это "скоро". Всю жизнь мама ждала отца. И Лёшка ждал. У других ребят отцы как отцы - все триста шестьдесят пять дней в году дома. Дети моряков не видят отцов месяцы и годы.
Ничего нет на свете хуже, чем расставание! Когда в конце концов защёлкал динамик, Лёшка вздрогнул, словно и не ждал этого момента.
Мама не плакала, но и по глазам было видно, что у неё всё внутри плачет. Димка затянул было своё "Тебе та-ак…" и осекся. Мама обняла обоих, Лёшку и Димку, громко прошептала:
- Всё будет хорошо, мальчики мои. Всё будет хорошо…
Так всегда говорил отец: "Всё будет хорошо, мальчики мои, всё будет хороню, Мариночка". А мама напутствовала: "В добрый путь!" Потом от отца приходили короткие вести с разных концов земли, и Лёшка перетыкал на большой, в полстены, карте мира красный флажок, отцовский след.
Не так часто видел Лёшка своего отца, чтобы забывать его слова. И умел отец говорить так, что помнилось.
Накануне последнего рейса отец долго стоял у карты мира, вспоминал свою жизнь по тонким цветным линиям рейсов, которые с малых лет старательно вычерчивал Лёшка.
- Это мои следы на земле, - задумчиво проговорил отец.
Трассы проходили по голубому и синему, они лишь начинались и оканчивались у коричневых, жёлтых и зелёных берегов. Лёшка хорошо знал карту, он и читать научился по географической карте, а не по букварю.
- На море! - поправил Лёшка.
Отец покачал головой.
- Нет, сын. На воде следы не остаются, только на земле. Всё, что творит человек - в океане, на берегу, в небе, - всё для людей. Человек оставляет свой жизненный след на земле.
На другой день отец ушёл в свой последний рейс.
После гибели отца Лёшке всё как-то сделалось безразличным. Мама почувствовала, поняла его настроение и потому, наверное, дала согласие. И дядя Вася сыграл важную роль. С другим мама не отпустила бы. Будто Лёшка отправлялся в турпоход, а не на работу.
Отец и дядя Вася плавали матросами, пока не поступили в высшее мореходное училище. Отец - на заочное отделение, а дядя Вася на дневное. И Лёшка будет учиться, но не на радиста или механика, а на штурмана и станет капитаном, капитаном дальнего плавания.
До этого ещё далеко, ох как далеко!..
Лёшка протяжно вздохнул и зябко повёл плечами.
Бак обезлюдел, никого не было уже и на главной палубе. Пора было укладываться, но уходить не хотелось.
- Так я и думал, - раздался за спиной голос Николаева. - Не спишь, конечно.
Он положил руку на Лёшкино плечо.
- Всё правильно. И я, когда впервые попал в море, сутки проторчал здесь. Не один, правда…
О той ночи и отец рассказывал: до самого рассвета простояли тогда на верхнем мостике два друга.
Когда отец уходил в рейс вечером или ночью, мама до утра не ложилась.
Приедет домой из порта, сядет в кресло и вяжет. Свитер для отца, пуловер Лёшке или Димке что-нибудь. И перед возвращением отца не спит никогда.
- Мама, наверное, новый свитер начала, - сказал вслух Лёшка.
- Всё будет хорошо, не тревожься. - Николаев притянул его к себе.
Они постояли молча. У Лёшки немного отлегло от души.
- Всё будет хорошо, - повторил Николаев и отстранился. - А теперь - отдыхать, Лёша. У тебя завтра нелёгкий день будет. Рабочий…
Иллюминаторы в каюте были зашторены плотными занавесками. В темноте Лёшка опрокинул складной стул с одеждой соседа. Тот мгновенно зажёг у изголовья свет. Лицо оставалось в тени, а рыжие волосы засветились, как неоновые.
- Кто? Что?
- Это я. Спи.
- Да-да, - пробормотал сосед.
- Ты не знаешь, что такое "калышка"? - спросил вдруг Лёшка.
- Кто? Что?
- Ка-лыш-ка, - по слогам сказал Лёшка.
- Калышка… - Сосед сладко почмокал губами, будто варенье пробовал. - Загогулина такая.
Лёшка невольно заулыбался. Сосед помедлил секунду и нашарил выключатель.
"Загогулина… - повторил про себя Лёшка, опять оставшись в темноте. - А что значит загогулина-калышка?"
КАЛЫШКА
Розовое небо светилось над розовым морем.
Тесно прижимаясь к стальному корпусу, неслась от форштевня тугая белая волна. Дойдя до середины, она косо отходила в сторону, гофрируя зеркальную гладь. От кормы до неразличимого горизонта тянулся клокочущий пенный след.
Лёшка глубоко вдыхал полной грудью ароматный, йодистый воздух, жмурился от солнца, улыбался, сам не замечая этого, - так хорошо ему было.
Прекрасное утро предвещало прекрасный день. Не только день - будущее.
Впереди белые заморские города, легендарные тропики Рака и Козерога, синяя бесконечность. Впереди удивительные приключения, необыкновенные встречи и события.
Впереди ураганные ветры, свирепые штормы, жизнь отчаянного риска и схваток с необузданной со дня сотворения мира водной стихией.
Вёсельные галеры, парусные фрегаты, колёсные пароходы, турбоходы, теплоходы и атомные корабли… Техника мореплавания проделала путь, не меньший, чем живая природа от червя до альбатроса, а морская профессия - одна из самых древних мужских профессий на земле - по-прежнему одна из самых мужественных.
Он думал о море красивыми, возвышенными, но чужими словами, ибо своих слов у него ещё не было. Ему лишь предстояло познать настоящую цену матросского хлеба, не самого лёгкого хлеба на свете.
И всё-таки Лёшка думал о море и своём будущем светло и радужно не потому, что пребывал в полном неведении о трудностях жизни моряка. Напротив, они-то, трудности и опасности, привлекали его романтическую душу, жаждавшую приключений и героических действий. Конечно, он никому не признавался, что мечтает о подвигах, как и не задумывался над тем, способен ли на это. Просто он считал: сын героя не может быть трусом. Не должен. И уж во всяком случае сын обязан быть достойным своего отца, а Лёшка хотел этого больше всего. Отец сказал когда-то: "Ты моё будущее". Слова запомнились и после гибели отца приобрели особенный смысл: Лёшка заменит отца.
"Не держи его, Марина", - сказал дядя Вася.
"Как я могу отпустить его? Опять бояться и ждать, ждать и бояться!"
"Море и его призвание, Марина. Один рождается математиком, другой - композитором. Лёша - прирождённый моряк. Отпусти его. Увидишь: и тебе легче будет. Ты уже не можешь не ждать".
За неделю до вступительных экзаменов Лёшка забрал из института свои документы. Молодая секретарша уставилась на него как на сумасшедшего: "В матросы? В простые матросы?! Эх, ты… Матрос вроде чернорабочего…"
Лёшка не удостоил её ответом. "Чернорабочий…" Все великие мореходы и адмиралы начинали с простых матросов!
"Чернорабочий…" Слово-то какое брезгливое, высокомерное. Вспомнил, и сейчас противно стало.
Лёшка сплюнул за борт. Белый комочек утонул в белой кипени и умчался назад.
Посмотрим ещё, кто чёрный, кто белый, кто настоящий, кто "эх ты!"…
- Эй, ты! - окликнул с верхней палубы грубый голос Зозули. - Чего расплевался!
Море для моряка, что колодезь в деревне. Плевать за борт - невоспитанность.
Лёшка отпрянул назад, повернулся и встретился лицом к лицу с соседом. Он выглядывал в иллюминатор.
Каюта практикантов была на главной палубе и выходила иллюминаторами в открытый коридор правого борта. Палуба второго "этажа" нависала над коридором, словно крыша веранды.
- Койку прибирать не думаешь?
- Думаю.
- Живее! На завтрак опаздываем.
Лёшка равнодушно отмахнулся: человеку настроение испортили, а тут какой-то завтрак.
Он переступил высокий комингс и дёрнул ручку. Дверь не подалась. Лёшка дёрнул сильнее, ещё сильнее.
Сосед выглянул из каюты:
- Защёлку подними. Сверху, в уголке. Вот-вот. Впрочем, не закрывай, тепло на улице.
- На улице, - пробормотал Лёшка и пошёл застилать постель.
- Живее, на завтрак опоздаем! - опять напомнил сосед.
В рабочих брюках на лямках и разодранной на тощей груди тельняшке он выглядел забавно. Звали его Павел, а фамилия - Кузовкин.
В столовой команды людей было немного. Ночная вахта ещё не освободилась, утренняя уже поела и ушла. Первый стол от двери занимало непосредственное матросское начальство: боцман, старший матрос, старший моторист, артельный. Все гладко выбритые, причёсанные, в белоснежных рубашках с туго закатанными рукавами. И не подумаешь, что несколько часов назад они тащили тяжёлые мокрые канаты, ворочали бочки, орудовали гаечными ключами, сматывали промасленные стальные тросы.
У Павла развязался шнурок на ботинке.
- Иди, я догоню.
Перед входом в столовую Лёшка столкнулся с высоким блондином, матросом первого класса Федоровским. Лёшка вежливо пропустил его вперёд.
- Доброе утро, приятного аппетита! - поздоровался Федоровский, сразу обращаясь ко всем.
- Доброе утро. Приятного аппетита, - повторил вслед Лёшка.
Кто сказал "спасибо", кто - нет, но все ответно кивнули.
Лёшка опустился в удобное вращающееся металлическое кресло с подлокотниками и мягким кожаным сиденьем.