Спустя час после того, как "Волга" Березовского высадила меня возле ближайшей станции метро, я уже сидел в автобусе Санкт-Петербург – Таллин и думал о предстоящей через несколько часов встрече.
Равномерный гул двигателя и накопившаяся усталость сделали свое дело – автобус еще не успел выехать за пределы Ленинграда, а я уже спал, не обращая никакого внимания на сидящего рядом со мной мужика с белым, как поросенок, бультерьером на коленях.
Позади у меня был самый трудный и самый сумасшедший день в моей жизни.
Глава третья
Сразу же, как только я сошёл с автобуса в самом центре Пярну, бросилось в глаза поразительное запустение и неизвестно куда исчезнувший лоск некогда популярного курорта. Несмотря на то, что еще не закончился отведенный лету срок и яркое солнце располагало к проведению свободного времени именно на пляже, загорающих почти не было. Пляж находился всего в нескольких десятках шагов от остановки автобуса Таллин – Пярну, так что я первым делом поспешил именно к морю.
Что я надеялся там увидеть? Такие же, как семь лет назад, жизнерадостные лица отдыхающих? Или толстую эстонку, кричащую во всю глотку при виде случайно оказавшегося в обители нудистов мужчины в красньк шортах и десантной майке? А может быть, я хотел, чтобы меня, прямо как раньше, коснулась своей горячей ладошкой незнакомая светловолосая девушка? Ни на один из задаваемых самому себе вопросов я не мог найти точного ответа. Но ноги сами несли меня на место нашей первой встречи с Рамоной.
Конечно, её там не было. Там вообще никого не было, если не считать мальчишек, гоняющих полусдувшийся футбольный мяч. Я аккуратно смахнул со вкопанной в песок скамейки крупицы песка и сел, внезапно почувствовав свинцовую тяжесть в ногах. Сильный ветер с моря обдувал мне лицо и трепал короткие волосы, уже кое-где просвечивающие неизвестно когда высыпавшим серебром седины. Я уже не тот, что семь лет назад… Конечно, сорок – это не шестьдесят и даже не пятьдесят, но тогда, сразу после Афганистана, я чувствовал себя более молодым, более энергичным. Как поется в популярной песне: "А годы летят, наши годы, как птицы, летят…" Позади война, служба Родине и любовь. А впереди?.. Если б знать! Судя по последним событиям – ничего хорошего. По крайней мере, если я не приложу для этого все свои силы, без остатка.
Я подошел к знакомому дому, все так же, как и раньше, утопающему в зеленых кронах деревьев, и в нерешительности остановился перед калиткой, за которой тянулась к дому выложенная красивой декоративной плиткой узенькая дорожка. Я стоял, переполняемый внезапно нахлынувшими чувствами, и на какое-то время даже забыл обо всех, казавшихся дурным сном, событиях последних двух суток. Я, как завороженный, смотрел на выцветший и постаревший от времени, солнца, снега и дождя гамак, на котором мы вместе с Рамоной лежали под сверкающим яркими звездами ночным небом и думали о том, что, оказывается, совсем не правы те, кто считает, что нет в жизни настоящего счастья.
Неизвестно, сколько я так простоял бы в оцепенении, не решаясь толкнуть калитку и сделать всего один-единственный шаг навстречу своей судьбе, если бы не почувствовал, что кто-то тихо остановился за моей спиной. Одолеваемый смутным предчувствием и волнением, внезапно охватившими все мое существо, я обернулся.
Это была она. Прямо на меня смотрели глубокие, как море, и голубые, как небо, глаза. За семь лет она почти не изменилась. Только мелкие, как черточки, морщинки пролегли возле уголков губ и под глазами. Только строже и тверже стали черты лица. Только короче – волосы и солидней – прическа. А в остальном передо мной стояла, казалось, та же двадцатилетняя девчонка, гордая и веселая одновременно. Та, которую я когда-то любил просто до одурения.
– Здравствуй, капитан, – улыбка промелькнула и погасла на лице Рамоны. Я сразу же заметил, что акцент у нее стал более сильным и резким. Вероятно, за прошедшие годы она мало практиковалась в русском. – Я почему-то думала, что ты приедешь именно сегодня… – Похоже, она несколько смутилась, потому что сразу же отвела глаза в сторону.
– Правда?
– Даже не знаю, почему…
– Ты все такая же красивая и такая же молодая, как раньше. Хотя, это же я старею, а ты ещё только взрослеешь. Тебе ведь всего двадцать… пять, – умышленно соврал я, – а мне уже сорок.
– А ты все такой же врунишка, как и был, – прикинулся, будто не помнишь, сколько мне лет! – с шутливым укором ответила Рамона. – Ладно, чего стоишь, забыл, как открывается?
– Нет.
– Тогда двигай! – И она подтолкнула меня в сторону калитки. Впрочем, калитка – это не совсем правильно. Калиткой называется то, что открывают в заборе деревенского дома в Рязанской области. Здесь же – маленькая дверца в аккуратном, выкованном опытным кузнецом металлическом заборе, где вместо вертикальных и горизонтальных прутьев причудливые цветы и даже птицы. Папа Рамоны, много лет назад построивший этот дом, отличался определенным вкусом, который выражался практически во всем. Когда' я впервые пересек порог этого дома, то несколько минут ошарашенно озирался на лепные гипсовые украшения под потолком и на развешанные вдоль стен картины эстонских и финских художников. Потом ничего, привык.
В доме все было так же, как и семь лет назад, за исключением, может быть, незначительных мелочей типа новой мебели в кухне и гостиной, новых обоев на стенах, новых ковров на полу и огромного мраморного дога, лениво поджидающего хозяйку возле входных дверей. Так, ерунда, по сравнению с "Последним днем Помпеи", Ноевым ковчегом и Ниагарским водопадом. В остальном все, как и прежде.
– Ну что же, узнаю молодость свою! – продекламировал я, осторожно покосившись на принявшего боевую стойку дога. С детства недолюбливаю собак и ничего не могу с собой сделать. Единственная псина, которая вызывала во мне положительные эмоции, – это была подаренная мне на день рождения в далёком детстве плюшевая шавка, привезенная кем-то из знакомых моих родителей из Греции. Вот кого я действительно обожая, так это ее. Пока друзья на дне рождения не оторвали ей хвост и левое ухо. Пришлось пристрелить, а если точнее – сжечь в печке. Такая вот трагическая история дружбы между человеком и четвероногим другом.
– Не бойся, он не кусается, – выдала сакраментальную фразу Рамона. – Проходи в комнату, только обувь снимай – там ковры.
"Большое спасибо за предупреждение, а то у меня самого, знаете ли, что-то со зрением плохо!"
Я зашёл в знакомую комнату и сразу же без приглашения плюхнулся на мягкий велюровый диван. Рамона вошла следом за мной и села рядом. Какое-то время молча изучала мое лицо, а затем, с видом радушной хозяйки, предложила кофе.
– Давай, я не против, – кивнул я, вдруг почувствовав себя уютно и спокойно, как дома. "Женщина моей мечты", – внезапно пронеслось у меня в голове, но я тотчас отогнал эту неуместную мысль. Хватит уже, намечтался.
– Ты надолго? – послышался из кухни голос Рамоны, и вскоре она предстала перед моим взором с двумя чашками дымящегося ароматного напитка. Поставила их на столик-бар, придвинула его ближе ко мне и снова села рядом, едва касаясь своим маленьким плечиком моего. – Надолго приехал? – повторила она свой вопрос и улыбнулась.
Неужели, если я сейчас скажу, что навсегда, она даже не станет возражать?
– А как ты хочешь?
– Не знаю, – Рамона смущенно отвела взгляд. – Как я могу знать…
– Вот и я не знаю. – Я взял со столика чашку и, обжигаясь, отпил глоток. Моя давняя знакомая осталась верна себе – пьёт только настоящий чёрный, не какой-то там растворимый порошок, сделанный предприимчивыми европейцами из залежалого корма для крупного рогатого скота. Впрочем, в их представлении именно такого напитка мы, русские, только и заслуживаем.
– Расскажи, как хоть у тебя дела, что делаешь, где работаешь? – спросила Рамона и вдруг осеклась, поняв всю абсурдность своих слов. Где может работать офицер Советской Армии? И что он там такое-этакое может делать? – Я хотела сказать, как служба… – поправилась моя первая и единственная любовь. – Наверное, ты уже генерал?
– Ага, адмирал! – почему-то возмутился я, поставив на стол чашку. – Куда уж нам, неказистым и непородистым, до таких высот! Майор я, начальник охраны одного замечательного загородного объекта, где в ворота время от времени врезаются горящие армейские грузовики.
– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – неуверенно перебила меня Рамона. – Извини, но в последнее время я довольно мало говорю по-русски, может, потому мне плохо ясно…
– Это совершенно ни при чем, солнце мое, я сам ещё не всё понимаю, – тяжело вздохнул я. – Может быть, попозже и расскажу тебе что-нибудь из этой сумасшедшей истории, но только не сейчас, ладно?
– Ну хорошо, потом так потом. А почему ты не спрашиваешь, как у меня дела?
– А я и так вижу, что хорошо, – я широким жестом обвел комнату, имея в виду полностью замененную мебель, да и не только её. Здесь все поменялось. Может быть, за исключением самой хозяйки.
– Ты ошибаешься, не моя это мебель, и даже Гарик не мой.
– Кто не твой? – переспросил я.
– Пёс. Все здесь куплено моим мужем. – Района посмотрела мне в глаза: – Бывшим.
– Подожди, подожди! – Я, как оратор, призывающий к тишине слишком расшумевшийся зал, поднял руку. – Ты вышла замуж пять лет назад и развелась… месяца два-три назад, не раньше. Так?
– Нет, не так! Ты решил пойти примитивным путём и просчитать сроки моего замужества по датам, когда я перестала посылать тебе поздравительные открытки и когда, после перерыва в пять лет, снова её отправила. Но ты не учел, что… Впрочем, тебе не понять женской психологии.
– Куда уж нам, дефективным!