Ребров подошел к форточке. Ветер колебал занавеску. В комнате за большим столом, уставленным бутылками и закусками, сидели мужчины и женщины. С краю сидел Краска, перед ним стоял полный стакан. Ветер захлопнул штору. Комнату стало не видно. Из форточки донеслись слова:
- Тост! Тост!
- Просим! Просим!
- Могу, - ответил прежний голос. - Я пью за мертвую Самару! - выкрикнул он.
- Что?.. Что?..
- Правительство… - захохотал он. - Мы - правительство? Хи-хи-хи!
- Армия…
- Где наша армия?! Скажите, где наша армия?! - хохотал пьяный.
- Уберите его, - услыхал Ребров кем-то сказанные слова.
"Эх, гранату бы им туда", - подумал он и вдруг, нагнувшись, схватил булыжник и с размаху швырнул его в окно.
"Дзинь!" - раздалось позади. А он, выскочив за ворота, как ни в чем не бывало, медленно прошел мимо входа в "Подвал", мимо бегущего навстречу швейцара, мимо официантов, спешивших за швейцаром.
Утром самарские газеты взволнованно обсуждали ночное происшествие. "Вечерняя заря" сообщала:
В ночь на сегодняшнее число в художественном ресторане "Подвал", во время происходившего там частного совещания некоторых членов правительства, неизвестными лицами было произведено неудавшееся покушение на собравшихся.
Первые результаты следствия показывают, что метательный снаряд, брошенный в окно, был пущен со Стороны двора. К счастью, разрыв снаряда, очевидно, произошел еще до момента проникновения его в комнату, так как остатков его в комнате не обнаружено, за исключением влетевшего с улицы в момент оглушительного разрыва камня.
Присутствующие отделались испугом, и двое легко контужены осколками стекла. Предполагается, что покушение произведено большевистской подпольной организацией. Меры к задержанию преступников приняты.
В том же номере газеты Ребров неожиданно наткнулся на большой фельетон Краски, в котором он описывал свой переход через фронт. Очевидно, этот фельетон был не первым, потому что в заголовке стояло:
Л. КРАСКА
Письмо четвертое
Мы выехали из Казани на пароходе "Амур". Это был не пассажирский, а пароход специального назначения. Он вооружен пулеметами и имеет на борту не совсем обычную публику. В каютах разместились члены Учредительного собрания, эсеровские и эсдековские партийные работники, солдаты добровольческих отрядов, сформированных Комитетом членов Учредительного собрания. На пароходе, кроме того, едет почти вся Академия Генерального Штаба во главе с профессором Андогским, в сопровождении жен и детей. Они едут в Самару, чтобы потом двинуться далее в Сибирь.
Хотя путь от Казани до Самары, очищен от большевиков, тем не менее наш пароход идет с большими предосторожностями. Ночью он гасит огни, и на палубе выставляют часовых. В нескольких местах пароход окликают стоящие на реке сторожевые суда. Мы приостанавливаем движение, обмениваемся паролем с вопрошающими и затем идем дальше. Уже на рассвете я внезапно разбужен сильным шумом и стуком на палубе. Поднимаю голову. Прислушиваюсь. С берега стреляют. Частые пули стучат по железной обшивке парохода. Наши солдаты с грохотом поворачивают пулемет. Еще момент - пулемет запел свою песню.
Утром на палубе профессор любезно и детально рассказывал нам о предстоящих военных операциях под Москвой. Он говорил:
- Линия Кама - Волга - решающая для исхода кампании. Как только падет Пермь, дни и часы Москвы будут сочтены.
На всем протяжении военной истории я не встречал более удивительного, более разительного явления, чем демократическая армия Комитета Учредительного собрания. Ее солдаты - образец для любой европейской армии!
Ее руководители были бы украшением нашей Академии!
Я говорил с командующим Поволжским фронтом Лебедевым. Он очаровывает, он подавляет…
- Вы высоко расцениваете его операцию под Казанью? - спросил я профессора.
- Да, это было похоже на взятие Очакова Петром Великим, - ответил генерал.
Между тем пароход подходит к Симбирску. Этот тихий провинциальный город даже сейчас, в эпоху гражданской войны, напоминает собой старинное дворянское гнездо. Управляющий губернией сообщил нам, что фронт от города еще близко, и просил похлопотать в Самаре, чтобы выслали подкрепление. Я обещал.
Потом мы все вместе вышли на высокий берег Волги, с которого открывается дивная панорама на величавую реку и на степи противоположного берега, - вероятно, одна из лучших панорам в России, - и стали рассматривать линии расположения комитетских войск.
К вечеру пароход покинул Симбирск и, быстро проскочив под покровом ночи расстояние, отделяющее его от Самары, утром оказался в виду берегов столицы Учредительного собрания.
Наконец-то я в Самаре. Наконец-то окончательно и бесповоротно вырвался из Совдепии в самую демократическую страну в мире.
Вот мы и в городе. Все прекрасно, все необычно. Выставки магазинов полны всевозможными товарами, являя резкий контраст с товарной пустотой, зиявшей в московских магазинах. Вся картина города носит хорошо знакомый, привычный, старый характер, еще ее нарушенный революцией. Эти горы белого хлеба, свободно продающегося в ларьках и телегах, это изобилие мяса, битой птицы, овощей, масла, сала и всяких иных продовольственных прелестей меня ошеломили.
Мы пошли в помещение Комитета. Дружеская беседа закипела. Все смотрели на нас, как на героев, прорвавшихся через фронт. Через час, утомленные долгой беседой, мы вышли на балкон. День выдался прекрасный, тихий, ясный, с ярким солнцем, с хрустальными далями.
С балкона открывался прекрасный вид на Самару, уступами сбегающую к берегу Волги, на широкую полосу волжской воды и на еще более широкие, уже слегка желтеющие степи за Волгой.
Оттуда, из этих степей, доносился легкий аромат умирающей травы и веяло свежестью безграничных просторов. Пораженный этим видом, я воскликнул:
- Разве вы не видите, как чудесна Самара? Мы ни за что, никогда не отдадим Самару.
- Клянемся, что не отдадим ее никогда! - откликнулись мои спутники.
Так встретил меня первый день в Самаре…
"Даже соврать не сумел, - подумал Ребров, бросив "Вечернюю зарю". - Какие же степи за Волгой в Жигулях? Теперь неделю будут шуметь", - вспомнил он заметку о покушении в "Подвале" и весело засмеялся.
Самара волновалась с каждым днем все больше и больше. Ребров давно уже понял, что происходит негласная эвакуация города. Там, за Сызранью и Ставрополем, что-то неладное случилось с учредиловскими войсками. Трудно было судить по газетам Комуча о положении на фронте. Но однажды Ребров наткнулся на сообщение, которое не оставляло сомнений в успехах красных. "Волжское Слово" писало:
…За крупную сумму вывезенных ценностей с Урала большевики пригласили в состав Красной Армии виднейших германских генералов, чем и объясняется возросшее за последние дни упорство красноармейских частей, укрепившихся к западу от Волги. На нашем участке вместе с немецкими полководцами руководит операциями красных царский генерал Запрягаев, прославившийся бесчеловечностью и зверствами еще в мировую войну. Командование войск Комуча приняло меры к ликвидации укрепившегося неприятеля.
- Этот царский генерал нас с тобой познакомил, - засмеялся Ребров, протягивая газету Шатровой.
С некоторых пор появился на Волге и стал на якорь около Самары гигантский пароход "Граф Александр Васильевич Суворов". На нем, как было известно всем, помещался главный штаб комучевского командования. В городе поняли, что фронтовая линия находится уже не так далеко от Самары.
Как-то во время прогулки Ребров и Валя натолкнулись на неожиданную процессию. Одна из улиц была закрыта для движения пешеходов. Двойная цепь пехоты и кавалерии протянулась на всем расстоянии от Волги до вокзала. На грузовиках, наполненных мешками, сидели, тесно прижавшись друг к другу, солдаты с винтовками. Несколько бронированных автомобилей с пулеметами открывали и закрывали процессию.
- Золото везут, золото, - шептал кто-то в толпе зевак.
- У большевиков в Казани отняли, - добавлял другой.
- Комиссар-то, что был к золоту приставлен, говорят, в окно выскочил, тем и спасся.
Ребров внимательно вглядывался в процессию. Она ему напоминала другую, которую недавно возглавлял он.
- Ребров, тут и твое, наверно, попало? - сказала шепотом Валя.
- Не знаю. Мы хорошо спрятали, - ответил Ребров. - Вот если его достали и отправили в Казань…
Дождавшись конца процессии, они пошли домой.
- Золото увозят в Сибирь, значит, эсеры не надеются на свои силы.
- Ты думаешь, что учредилка кончается?
- Да. Они доживают последние дни.
На другой день Реброва разбудил Мекеша в неурочное время.
- Почему не работаешь? - спросил спросонок Ребров.
- Пойдем на улицу, Василий Михайлович, дела есть важные, - ответил тот.
Ребров на скорую руку оделся и через пять минут полупустынными еще улицами шагал рядом с Мекешей по направлению к городу. Там около первого забора Мекеша остановился и ткнул пальцем в одну из бесчисленных афиш, только что наклеенных разносчиком.
- Читай, Василий Михайлович.
Ребров посмотрел на забор. Белая афиша вопила о тревожных событиях:
ГРАЖДАНЕ И БРАТЬЯ,
настал грозный час: враг у ворот.
Бесчисленные орды китайцев, латышей и венгров, под предводительством лучших тевтонских полководцев и озверелых большевистских комиссаров, надвигаются на демократическое Поволжье.
Пала Казань. Пал Симбирск. Враг стучит в ворота Сызрани и угрожает Самаре - последнему оплоту демократической России.