Раз сам комендант города Долов обходил тюрьму. Обросшего бородой, похудевшего Реброва было трудно узнать. Но, когда после лязга замка камеры Ребров увидел знакомую фигуру, он невольно прижался покрепче к подстилке и, несмотря на окрик "Встать!", пролежал так до ухода Долова, притворяясь спящим. Напрасно надзиратель толкал его сапогом. Он соскочил со своей подстилки, потягиваясь и протирая якобы со сна глаза, когда Долов уже уходил из камеры.
В этот день рано утром ворвался в камеру через решетку окна серый воробышек. Несколько раз он ударился о стекло другого окна и упал на подоконник. Потом неожиданно полетел в глубь камеры, покружился и сел на плечо к шагавшему взад и вперед Реброву. Ребров взял пичугу в руки (по желтым полоскам около клюва видно было, что это еще птенец) и подошел к окну. Одной рукой ухватившись за низ решетки, он потянул свое тело к высокому тюремному окну и высунул на улицу руку с воробьем. Воробей вспорхнул на ближайший тополь. Неожиданный выстрел ошарашил камеру. Ребров отскочил от окна. С мизинца его левой руки капала кровь.
- Сволочи, - невольно выругался он и стал бинтовать тряпкой палец, который был поцарапан куском штукатурки, отбитым от стены пулей. Арестанты сгрудились около него, когда загремел засов. Старший надзиратель с хриплой руганью обрушился на них.
- Выходи вперед! Кто выбросил сверток? Хуже будет. Выходи сам!
Ребров сделал два шага вперед.
- Я подходил к окну, но свертков не бросал, а выпустил воробья.
- Молчать! Фамилия? Ответишь теперь… Воробья выпустил! Знаем мы этих воробьев. Сам воробья получишь.
Двери снова захлопнулись за старшим, и Ребров остался ожидать расправы за нарушение приказа тюремного начальства. Арестанты сочувствовали ему.
- Зачем вышел? Мы бы тебя не выдали.
- Тогда всех бы вас подвел под наказание.
- Не к добру это тебе птица села на плечо, - посулил пожилой железнодорожник, - кабы не было беды тебе, Чистяков.
Воробьиная история и выстрел взволновал на весь день тюрьму, и особенно камеру Реброва. День прошел быстрее, чем обычно, и после вечерней проверки те, кто не рассчитывал в ночь попасть в число расстрелянных, могли мирно укладываться спать до завтрашнего утра. Вдруг в восьмом часу вечера необычные шаги раздались по коридору.
- Рано сегодня, - соображал кто-то из арестантов вслух.
- Из которой? Не из нашей ли?
- К нам, к нам, - прошептало несколько голосов.
Шаги смолкли у дверей. Двери раскрылись.
- Чистяков! Собирайся!
- Я готов.
- С вещами.
"Узнали", - мелькнула у Реброва мысль.
С вещами и после вечерней проверки отсюда уходили только навсегда. Сомнений быть больше не могло.
- Торопись! - рычал надзирательский бас.
Руки немножко одеревенели. Из вещей у Реброва были только корзинка от передачи, бутылки и подстилка.
- Оставь нам. Тебе все равно ни к чему, - шептал сзади какой-то тощий мужичонко.
- Возьми.
- Фуражку?
- На и ее.
- Говорил я: не к добру птица на человека садится, - пробормотал, не обращаясь ни к кому, железнодорожник.
- Идем, - резко сказал Ребров надзирателю.
Проходя по тюремному дворику, он не выдержал и спросил конвоира:
- Куда?
- Куда вашего брата водят? - обрезал тот и свернул к тюремной конторе.
Здесь было все так же, как и в тот день, когда Ребров впервые попал в контору. В узком коридорчике сидели надзиратели, дожидавшиеся своего дежурства. За решетчатой стенкой несколько канцеляристов арестантов что-то тщательно записывали в книги. Налево - дверь в тюремную церковь, а прямо - в кабинет начальника тюрьмы. Надзиратель шел прямо. На минуту задержался у дверей кабинета начальника, постучал в нее и пропустил вперед Реброва.
Начальник тюрьмы, краснощекий брюнет, сидел не за своим столом, а в кресле, рядом же на его месте восседал штатский моложавый человек в пенсне, сухощавый блондин с неприятными бесцветными глазами. Они переглянулись с начальником тюрьмы при входе Реброва, и штатский обратился к нему с вопросом:
- Вы - Чистяков?
- Да, я - Чистяков, - сказал спокойно Ребров.
- Вы знаете, за что арестованы?
- К сожалению, нет.
- Вы были студентом, а затем юнкером?
- Да. Третьей петергофской школы прапорщиков.
- А кто был ее начальником? - быстро последовал вопрос.
- При мне полковник Пантелеймонов, - твердо произнес Ребров, вспомнив подпись на удостоверений Чистякова.
На лице штатского промелькнула улыбка, и он, указывая на стул Реброву, любезно произнес:
- Садитесь, пожалуйста. От имени чрезвычайной следственной комиссии, объявляю вам, что вы - свободны. А от себя лично поздравляю. Мы с вами почти однокашники, я лишь полугодом раньше вашего, кончил третью школу и вышел в 258 Буйский полк. Знаете, в самый последний момент эта, сегодняшняя ваша история с воробьем вновь возбудила сомнение относительно вас, и я решил учинить вам этот допрос о школе. Простите великодушно.
- Ну, что вы, право. Я и так вам обязан своим освобождением, - ответил ему Ребров.
Через несколько минут перед Ребровым лежало свидетельство об освобождении:
М. Ю.
НАЧАЛЬНИК
Екатеринбургской
VI класса тюрьмы.
№ 169
БИЛЕТ.
Дан гражданину Василию Михайловичу Чистякову в том, что он согласно постановления Екатеринбургской Следственной Комиссии освобожден из-под стражи, что подписом и приложением должностной печати свидетельствую.
Начальник Екатеринбургской тюрьмы
Шишков
Ребров шел, все еще не веря в свободу, по полутемным коридорчикам тюремной конторы. Стоявший у дверей надзиратель вытянулся в струнку перед шагавшим рядом с Ребровым председателем следственной комиссии и быстро распахнул калитку.
Зеленая площадь и багровые облака заката ослепили Реброва. "Неужели же можно двигаться направо и налево, вперед и назад по своему желанию? Как просто. Не верится. Словно из бани", - почему-то подумал Ребров.
Спутник говорил что-то и тряс ему руку. Потом сел в пролетку и скрылся за поворотом. С исчезновением его вдруг на Реброва напал страх. Там, в тюрьме, он ждал худшего и примирился с тем, что будет. Теперь страх потерять свободу заслонил все чувства Реброва. "Отпустили случайно, опять арестуют, - подумал он с ужасом. - Бежать, бежать. Немедленно. Сейчас же. Ведь меня ищут", - вспомнил он объявление Дитерихса.
Не теряя ни минуты, Ребров нанял извозчика. Мимо мелькали знакомые улицы, бесчисленное количество народа шло и ехало по ним, и Реброву казалось, что среди этих людей идут его знакомые, которые вот-вот опознают его, и он опять попадет, и на этот раз уже без возврата, в только что оставленную тюрьму. Он торопил извозчика и в то же время заставлял его ехать не прямым путем - через центр, а окраинами. На каждом шагу прохожие оглядывались на Реброва и этим усиливали его тревогу. Он быстро поднес руку к голове, чтобы надвинуть фуражку поглубже на лоб, и тут только вспомнил, что отдал ее кому-то в тюрьме.
Валя была одна дома, когда раздался неожиданный звонок. Хозяевам, ушедшим в театр, было еще слишком рано возвращаться, а хозяйские знакомые со дня ареста Кузьмы Ивановича боялись навещать его квартиру.
- Кто там? - спросила Шатрова с тревогой.
- Это я, - ответил знакомый голос.
Осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года к востоку от Волги было много правительств: Самарское, Башкирское, Оренбургское, Уральское, Сибирское и Дальневосточное. Правительства не управляли, - атаманы и генералы командовали правительствами. Это ни для кого не было секретом. На Волге Самарскому правительству эсеры присвоили громкое название: Комитет Учредительного собрания".
Никакого Учредительного собрания давно уже не было на свете. Оно разбежалось после того, как матрос Железняков в Питере подошел к трибуне президиума и сказал председателю: "Довольно. Пора кончать".
Эсеры просто воспользовались именем Учредительного собрания, надеясь привлечь к себе этим симпатии населения. Однако трудящиеся с насмешкой относились к эсерам и называли правительство на Волге сокращенно - "Комуч". Сводки белогвардейских правительств каждый день сообщали о победах. Но видно было, что Красная Армия стойко дерется и чехи не везде продвигаются вперед, а на Волге отступают.
"Кизел еще далеко, - подумал Ребров, прочитав газеты, - успеем перебраться".
Он развернул карту Урала. Валя наклонилась к нему.
- Здесь перейдем фронт, - показал на Самару Ребров, - там больше дорог и людей - есть где укрыться. Да и меня там не ищут.
Железнодорожное сообщение было уже давно восстановлено. Старые дореволюционные порядки были снова введены на железных дорогах - билеты: первого, второго, третьего классов. Но не хватало пассажирских вагонов, и пока что все ездили в теплушках. Только пропуска оставались по-прежнему, как и при большевиках, и при отъезде каждый пассажир должен был идти к коменданту, чтобы поставить его печать на своем удостоверении.
Валя пошла в комендантскую. Маленький чех в офицерских погонах стоял перед тщедушным пожилым человеком, спрятавшим голову в плечи.
- Я чэшэский коминдант, - кричал чех, свирепо хмуря лоб, - и бика с рогами нэ баюсь, черта с рогами нэ баюсь. Магу расстреляйть, магу помиловайть…
- Ваш удостоверения, - протянул он Вале руку и быстро, не посмотрев на бумаги, поставил на них свой штемпель.
- Благодарю вас, - сказала Валя, но он уже не слушал ее и снова накинулся на тщедушного человечка.
- Я чэшэский коминдант и черта с рогами нэ баюсь…