В первую же ночь Ребров был разбужен неожиданной ружейной перестрелкой. Арестанты вскочили, прислушиваясь. Там, наверху, словно кто-то сыпал на железную крышу тюрьмы гладкие камешки.
- Стреляют по тюрьме, товарищи.
- Это с кладбища, наверное, большевики.
- Тише ты.
За окном застучал пулемет. Снова по крыше свинцовый грохот. Снова пулемет. Потом тишина.
Утром болтливый надзиратель кому-то рассказал, что ночью подстрелили двух часовых.
Эти выстрелы и ночной переполох как-то подбодрили Реброва. "Значит, тут они, наши, под боком, - подумал он. - Если бы удалось задержать чехов и освободить Урал! Спасти золото!"
Нападение на тюрьму всполошило не на шутку белое начальство. В тюрьмы брошены две тысячи человек. А они, большевики, как ни в чем не бывало, устраивают налеты. Участились внезапные проверки арестованных.
Какие-то неизвестные люди приходили группами и в одиночку в тюрьму опознавать знакомых большевиков. Они подходили к каждому узнику и пристально всматривались в него. Потом молча уходили. Кого они опознали, было никому неизвестно, и всякий боялся быть ошибочно опознанным. Звук постоянно открываемых засовов дверей камеры заставлял вздрагивать каждый раз, и только после вечерней проверки наступало некоторое спокойствие. Комаров поздно вечером подошел к Реброву.
- Товарищ, мне сегодня нехорошо. Мне чудятся шаги, будто кто-то идет за мной. Не знаю, кажется, что-то случится со мной нехорошее. Я верю, что ты выйдешь на волю. Если меня уведут, передай, когда сможешь, вот эту записку по адресу, - он протянул Реброву комочек бумаги.
- Хорошо, передам.
Камера спала. Во сне люди бормотали непонятное. Наверно, каждый из них видел себя свободным. Резкий стук засовов в необычное время прервал их сны.
- Комаров! С вещами выходи, - прокричал бас старшего.
- Прощайте, товарищи!
В дверях камеры мелькнула фигура Комарова в польском картузе и лохмотьях и исчезла за захлопнувшимися дверями. Камера молчала несколько минут.
- В расход, - тихо сказал кто-то. - Чуял. Беспокоился. Комиссар, надо быть.
Все легли, но, очевидно, не спали. Храпа и сонных выкриков не было слышно до самого утра. Ребров вынул записку и прочел. В ней было несколько слов какой-то женщине:
Прощай, дорогая Оля.
Может, сегодня я живу последний раз.
Ты получишь это письмо, если так.
Целую последний раз.
Страшное не дает мне писать. Да и все равно всего не напишешь. Скажи товарищам - погиб не зря.
Прощайте.
Николай Комаров.
На другой день дежурный надзиратель щеголял в картузе Комарова.
- С обновой, папаша, - окликнул его староста уголовных.
- Ну, этих обнов ныне хватит, - хвастливо откликнулся тот.
На другую ночь увели двух левых эсеров и одного красноармейца.
Дней через двадцать после ареста загрохотали, как тогда, в последнюю ночь Екатеринбурга, орудия. Запели и задрожали старые стекла тюрьмы. Забегала охрана в разные стороны. Строго-настрого запретили арестованным подходить к решеткам окон, и один, забывший это приказание, получил пулю в лоб. А канонада приближалась ближе и ближе. Арестанты считали разрывы и гадали: ближе или дальше.
- Эй, этот далеко, у Шарташа, наверно.
- А вот этот совсем близехонько. Что ты врешь - "у Шарташа"! По вокзалу бьют!
- Еще, еще раз. Вот жарят. У вокзала, у вокзала. Наверняка.
Ребров тайком гадал, где ложатся снаряды. А вдруг наши берут город! Но тотчас же он вспомнил недавние сводки из-под Челябинска и насильно отогнал нелепые надежды на освобождение.
- Этот дальше.
- А, кажись, реже стали стрелять, ребята? - вскоре проговорил кто-то.
Все прислушались. Канонада в самом деле стала затихать, удаляться. Вечером из города донеслись веселые марши оркестра: белые праздновали победу. Прорвавшийся отряд Красной Армии отбит, и Екатеринбург вновь вне опасности.
Ребров каждую ночь ждал своей очереди, но его не выкликали. Валя у себя в комнате так же нетерпеливо прислушивалась целый день к канонаде. Она с еще большим нетерпением, чем Ребров, ждала занятия города, но вскоре убедилась, что эти надежды напрасны.
- Отбили, отбили, Валентина Николаевна, - прокричал в окно появившийся во дворе хозяин. За его спиной стоял незнакомый бородатый человек, который, взглянув на Шатрову, вежливо приподнял свою шляпу.
- Можно к вам, Валентина Николаевна? - постучал через минуту в комнату Шатровой хозяин.
- Знакомьтесь, это мой будущий сват, - сказал он, входя.
Бородатый человек быстро подошел к Шатровой, остановился около нее, пряча лицо в сторону, и дрожащим от волнения голосом произнес:
- Простите меня, Валентина Николаевна…
- Я не понимаю. В чем дело? - с недоумением смотрела на него Валя.
- Простите, Валентина Николаевна. По злобе, обидно было…
- Что такое? Говорите же скорее.
- Я написал на Кузьму Ивановича, - всхлипнул бородатый человек.
- Что написали? Не понимаю.
- Коменданту. Донос. А чтоб вернее было, и мужа вашего указал.
- Какая гадость, - Валя вскочила от негодования. - Негодяй! - крикнула она в лицо незнакомцу и хотела выбежать из комнаты, но только тут вспомнила, что надо заставить этого человека взять донос обратно.
- Простите, Валентина Николаевна. Дочь мою обокрали… - растерянно оправдывался незнакомец.
- Так вы на людей ни в чем неповинных из-за этого донос настрочили? Какая подлость! Пишите же скорей заявление, что донесли ложно.
- Боюсь я, а что если мне за это… Да и поверят ли?
- Заставьте поверить, чего бы это ни стоило. Мало вас самого упрятать в тюрьму.
- Вот и дочь моя теперь то же говорит, а сперва ревела, ревела, что Кузьма Иванович со свадьбой тянет. Что же писать-то?
- А когда донос сочиняли, знали, что писать? Садитесь и пишите.
Через полчаса Валя была в следственной комиссии. Она передала председателю заявление о ложном доносе и просила разрешить ей послать заключенному до его освобождения передачу.
- Пожалуйста, мадам. Вот вам моя записка к начальнику тюрьмы, - любезно раскланялся председатель следственной комиссии. - Дело Чистякова я разберу сам.
Кое-как, наспех закупив всяческой снеди, Шатрова торопила извозчика к тюрьме.
У железных дверей толпилось десятка два людей. Большинство из них - родственники уголовных, и только несколько человек пришли к политическим. Валя только сейчас догадалась, что через уголовных можно было бы послать кое-что и другим заключенным. "Как же раньше это не пришло мне в голову?" - думала она. Томительная процедура приближалась к концу, а дежурный надзиратель все еще не хотел разговаривать с Шатровой. Напрасно она ссылалась на разрешение следственной комиссии.
- Знаем мы, какие у вас разрешения, - оборвал грубо надзиратель. - Сказано тебе: политическим передачи нет.
- Я хочу видеть начальника тюрьмы.
- Подождешь, - спокойно захлопнул надзиратель тюремную калитку. - У меня от вашего брата целый день отбою нет.
Валя твердо решила повидать начальника тюрьмы сегодня же. В этой толпе ожидающих, связанных общим горем, она даже почувствовала себя несколько крепче. У всех свое горе, все его мужественно переносят, не она одна. Какая-то женщина тихо рассказывала, как погиб ее муж в первый же день занятия Екатеринбурга, - его расстреляли вместе с тремястами захваченными красноармейцами. Теперь она принесла передачу сыну, который тоже, может быть, не вернется назад. Высокий, сухой, седой священник, стоя с корзинкой продуктов, стыдливо прятался от людей в уголок тюремной ниши. Про него рассказывали, что, будучи в молодости черносотенцем, он громил в проповедях крамольников, и вот теперь, на старости лет, ему приходится воровски приносить передачу сыну, который арестован за то, что служил в канцелярии какого-то советского учреждения.
Ни слез, ни жалоб не слышно в толпе. Очевидно, горе закалило этих людей, и только в глазах у каждого можно было прочесть невеселые думы.
Калитка открылась, и из нее вышел сам начальник тюрьмы. Валя воспользовалась случаем и сунула ему в руку записку. Он внимательно прочел, что-то написал на обороте и попросил Шатрову зайти в контору. Там ей выдали разрешение на долгожданную передачу, и надзиратель, приготовившийся еще раз выругать назойливую посетительницу, посмотрев на разрешение, молча принял корзину с провизией.
Вечером того же дня к Реброву подсел один из заключенных.
- Товарищ Чистяков, наклонился он к уху Реброва, - они человека ищут, который к большевикам мог бы проехать…
- Кто это они и какого человека? - спросил Ребров.
- Ну, такого, который бы поехал к этим… ну, к большевикам. Там у них заложником мукомол один сидит. Надо, значит, поговорить, нельзя ли выменять на кого.. Тут, вишь, внизу по царскому делу две бабы сидят…
- Да я-то тут при чем? - оборвал его Ребров.
- Мне это сказал один тут… - замялся арестант, - я и думал, что ты самый подходящий…
- Самый подходящий под большевистскую пулю, - сказал Ребров. - Нет, ты кого другого попроси, а я от большевиков и так едва ноги унес.
Арестант повертелся еще несколько минут и потом отошел ни с чем.
"Дурака подсадили", - подумал Ребров.
Тюремные дни текли по-прежнему. День был долог от безделья, а когда он уходил, в памяти от него не оставалось никакого следа. Все же вечерами вызывали людей, и они исчезали навсегда. По-прежнему приходили опознаватели.