Мы, конечно, не могли и заикнуться о походе и сказали, что собак набирали для того, чтобы прокатиться на санках. Милиционер не поверил и смотрел на нас так, будто мы и в самом деле преступники. В конце концов он пригласил понятых и устроил на квартирах у нас, у Гомзиных и Кожедубовых обыск.
Никакого портфеля, конечно, он не нашел. Но после этого нельзя стало выйти на улицу. Все останавливались и смотрели на нас, как на воров.
Мою маму вызвали в тот же день к управдому, и он прочитал ей нотацию за плохое воспитание подрастающего поколения.
Представляете, каково было моей маме слушать такие слова! А еще хуже было мне. Потому что мама очень плакала и хотя и говорила, что верит своему сыну, но вряд ли верила.
Теперь я уже твердо решил без всяких проволочек ехать в Золотую Долину добывать золото. Скоро все узнают, каких патриотов обозвали ворами и преступниками!
А Белотелова я теперь ненавидел не меньше, чем проклятых фашистов.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
"Ты обо мне ещё услышишь…" Проводы у заставы. Марш аргонавтов. Мудрость Снежной Тропы. Вперёд, на Север!
И вот наступило, наконец, знаменитое утро нашего похода. Писатели, вроде Фенимора Купера и Майна Рида, на моем месте обязательно начали бы расписывать, какое было солнышко, да какие облака, да откуда дул ветер, и как серебрилась морозная пыль, но все это - зря! Мы с Димкой всегда пропускаем такие описания, потому что, кроме беллетристики, в них ничего нет.
Но если б даже я и захотел пуститься в описания, все равно ничего не вышло бы: солнышко в это утро не показывалось, ветер не дул, никакая пыль не серебрилась, было очень пасмурно, а вместо снега на мостовой лежала мокрая грязь.
Все у нас уже было готово к экспедиции, и мне оставалось только забрать из шифоньера свое белье и одежду, увязать их в наволочку. Потом я снял со стены портрет Джека Лондона и вынул его из рамки. На белой полоске под портретом моей рукой было написано:
"Джек Лондон -
друг всех смелых и отважных".
Я вложил дорогой для меня портрет в книгу Эверест-Казбекова "Ориентирование на незнакомой местности", спрятал туда же 15 рублей, которые взял из стола у мамы, и мог теперь ехать хоть на край света.
Чтобы мама обо мне не беспокоилась и не подумала чего-нибудь плохого, я оставил ей на столе записку:
"Дорогая мама! Не хочу причинять тебе больше огорчений, поэтому уезжаю. Куда - не спрашивай. Позже напишу свой адрес, а пока - это тайна, которую не могу выдать даже тебе.
Не думай обо мне ничего плохого. Все, что я сейчас делаю, очень хорошо и даже благородно. Ты обо мне еще услышишь!
Я у тебя взял в столе деньги, но скоро верну столько же и даже больше.
Любящий тебя сын Вася".
Мы погрузили все снаряжение на Колесницу, увязали тросом и поехали. Чтобы нас не увидели знакомые, сразу свернули на тихую Почтовую улицу. Никто из знакомых не встретился, и мы благополучно выбрались к городской заставе. Вдруг из проезда, который вел к нашей бывшей школе, выкатилась большая толпа ребятишек. Они все подпрыгивали, как индейцы, размахивали руками, а увидев нас, побежали навстречу и закричали:
- Едут! Поехали!
- Кто разболтал? - сердито обратился я к своим бледнолицым братьям и остановил Золотую Колесницу Счастья.
Дубленая Кожа и Большое Ухо клялись, что никому о нашей экспедиции не говорили. Левка, вращая глазами, собрался в знак своей невиновности тут же съесть горсть земли, но я только махнул рукой.
- Не надо, Левка, еще живот заболит, - и мрачная улыбка появилась на моем обветренном лице.
Все ребята оказались из нашего шестого класса и из пятого "В", где учился Левка. Они окружили нас, стали жать руки и желать счастливого пути. Некоторые столпились у Золотой Колесницы и начали залезать под полог, чтобы осмотреть и ощупать каждую вещь из нашего снаряжения.
- Сыч, ты разболтал? - спросил я Никитку Сычева.
- Они и сами догадывались, что вы что-то затеваете… Я только сказал… когда вы поедете.
- Ты только сказал!..
С презрением я отвернулся от Никитки. Но тут подошли Тимка Горшков и Мишка Фриденсон. Оказывается, все ребята из шестого "А" и пятого "В" сговорились встать на Тропу и идти следом за нами, как только мы найдем золото.
- Ты понимаешь, Васька, - бубнил Горшок, держа меня за рукав, - понимаешь, мы все хотим помогать Красной Армии и покупать для нее танки и самолеты. А матери мешают! Но мы все-таки уйдем, как только вы наткнетесь на золото. Попомни меня, Васька, - уйдем и все!
А Мишка Фриденсон подал мне ящик с кожаной ручкой:
- На, держи! Тут знаешь что? Голубь.
- Еще чего? Зачем он нам?
- Ты сначала послушай, Молокоед! - затараторил Мишка. - Это же - почтовый голубь. Я его четыре месяца тренировал специально для Красной Армии. Сначала до Шайтанки возил, потом до Кадыка, а потом до Огорчеевки - и отовсюду он домой прилетал. Замечательный голубь! Хотел я его генералу Рокоссовскому послать на Волоколамское направление, ну да ладно, - бери. Как золото найдешь, пиши записку, посылай с голубем. В тот же день мы ее получим и притопаем всем классом, куда укажешь.
Оказывается, Мишка здорово башковитый! И как не додумался до этого Джек Лондон со своими золотоискателями? Возили бы с собой ящики с голубями и посылали с ними заявки на золотоносные участки в Доусон. И не надо бы тогда гнать что есть духу через Великую Снежную Пустыню и бросать около каждой хижины подохших собак.
- Спасибо, Мишка! - сказал я, и на моих суровых, никогда не плакавших глазах блеснули скупые мужские слезы. - Ты - настоящий друг!.. Поверь, не пройдет и одной луны, как голубь принесет тебе хорошие вести.
Хотел я отметить наш отъезд митингом и выступлением перед ребятами с пламенной речью, но вовремя вспомнил, что ни у Джека Лондона, ни у Брет-Гарта о митингах ничего не говорится.
Я только снял шапку, помахал ею и закричал:
- До свидания, ребята! Нам пора идти по Тропе, а вы пока гуляйте. Немного еще потерпите. Все будет хорошо, если будете держать язык за зубами. Пусть это будет наша тайна.
Все принялись кричать, махать шапками, и я подумал, что так, наверно, не провожали в путь ни одного золотоискателя в Доусоне.
- Вперед, аргонавты! - скомандовал я, и Дубленая Кожа, плюнув на ладони, взялся за ручки Золотой Колесницы Счастья. Его грубо высеченное лицо с нависшим лбом, массивным подбородком и немигающими светло-голубыми глазами говорило о том, что этот человек знает только один закон - Закон Силы. Все невольно любовались тем, как легко и свободно Дубленая Кожа толкал тележку.
- Вперед аргонавты, - опять крикнул я.
- Вперед, миронавты! - закричал Левка, явно подражая во всем любимому командиру.
- Вперед, к золотым берегам! - складно добавил Димка, и я сразу понял, что он добавил эти слова неспроста: у нас получалась песня. Мне стало очень весело, и я запел:
Вперед, аргонавты, вперед, миронавты.
Вперед, к золотым берегам!
Димка подхватил и сразу сочинил конец куплета:
Ни черт нам не страшен, ни шторм не опасен,
Идем мы навстречу врагам!
Не успели мы пропеть эти слова, как у меня уже был готов бодрый припев:
Вперед же живее, быстрее,
Леса уж мелькают вдали.
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И будем копаться в …земли.
Оттого, что ради рифмы я вместо "в земле" сказал "в земли", нам стало весело, и мы, все трое, громко заорали:
Вперед же живее, быстрее,
Леса уж мелькают…
- Во мгле, - пропел Левка,-
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы…
Тут Димка подмигнул и закончил припев по-своему:
И танки найдем мы в земле!
Мы мотнули Димке головами в знак согласия с его поправкой, еще раз гаркнули припев:
Вперед же живее, быстрее,
Леса уж мелькают во мгле…
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И танки найдем мы в земле…
Под песенку было очень легко и весело идти, и мы, не переставая, орали, чтобы шагать в такт, громко топали ногами и разбрызгивали вокруг себя жидкую грязь.
Перед нами бежала лохматая собака по прозвищу Мурка. Она очень напоминала тех отчаянных дворняг, которые с обрывком веревки на шее, вырвавшись от собачников, носятся по улицам. Но Левка утверждал, что Мурка - одна из самых универсальных острогорских собак.