«Что такое там за горой? – подумал мальчик. – Кулики всегда улетают туда. Пойду посмотрю».
Через мыс вела тропинка, и Мити побежал по ней, утопая в сухом мхе тундры.
Наверху Митя огляделся. Он видел внизу море, слева – светлую речку и свой дом, а справа – песчаный берег и ряд мысов, мысочков и надводных камней. У последнего мыса, оторвавшись от берега, слабо обрисовывался островок, таинственный и заманчивый.
Внизу, под утесом, из воды торчали облизанные водой обломки скал в кружеве пенящейся воды. На них лежали нерпы. Они высоко поднимали свои задние ласты или замирали, вытянувшись во весь рост.
Митя часто видел нерп. Во время хода рыбы они скучивались около устья речки и высоко держали морды, блестя своими большими глазами.
Мальчик подполз ближе к обрыву.
Что это? В глубине синих вод вокруг скал мелькали какие-то тени. Кто-то пробирался меж водорослей, пуская серебряные пузырьки; у камня справа тряслась седая борода и вытягивались длинные зеленые руки. Пальцы то сжимались, то разжимались, и Митя видел, как стаи светлых маленьких рыбок проскакивали между этими растопыренными пальцами.
Нерпа сползла с камней в воду, вытянулась вдоль берега и замерла.
Навстречу ей из-за рифа плыли лососи. Лениво двигая плавниками, они тыкались в водоросли и обходили подводные скалы.
У Мити замерло сердце. Вдруг нерпа встрепенулась, вспенила воду и кинулась навстречу рыбам. Глазастый зверь сейчас же вынырнул на поверхность: огромная кета трепыхалась, крепко стиснутая челюстями, и потоки алой крови брызгали в глаза хищнику. Отягощенная добычей, нерпа вылезла на песок, не разжимая рта. Кета перестала биться. Ее серебряная чешуя окрасилась темными струйками крови.
– Ах, собака! – крикнул Митя и бросил камнем в зверя.
Нерпа лениво повернула голову, шлепнула о воду задними ластами и принялась грызть рыбу.
Митя закричал сильнее и запустил по направлению к нерпе еще горсть камней.
– Митя! Митя! – звонко раздалось в чистом воздухе. – Митя, ты чего там делаешь?
Митя оглянулся и увидел у опушки леса девочку, огромного навьюченного оленя, которого она вела на ременном поводу, и Катю, Манину мать.
Семья эвенков возвращалась на речку для рыбной ловли.
– Идите сюда! Идите сюда! – во весь голос закричал мальчик. – Здесь нерпы! Мно-го-о!..
Эвенки свернули с тропы и подошли к обрыву. Катя улыбалась и качала головой:
– Какой ты, Митя! Так громко кричишь! Вот теперь смотри… Где твои нерпы?
Митя взглянул вниз:
– Да, верно, нет ни одной. Все уплыли…
Эвенка и ее дочь громко рассмеялись:
– Плохой ты охотник, Митя, совсем плохой!
Олень тоже уставился на него большими глазами, покачивая головой, шевелил мясистыми губами и как будто шептал: «Эх ты, парень! Разве можно на зверей кричать, разве можно?..»
– Ты как сюда попал? – вдруг спросила эвенка. – Где твоя мама?
– Я сам сюда пришел, – сказал Митя. – Рыбок в море видел, большого человека видел. Руки у него длинные-длинные…
– Чего ты там видел? – серьезно и врастяжку переспросила эвенка. – Разве что добрый хозяин из своей урасы вышел, разве что это он… День-то шибко хороший! Шибко хороший день! А ему как раз икру пускать нужно, за порядком смотреть нужно.
Последние слова она проговорила чуть слышно, и дети ее поняли их смысла.
Оленя привязали к карликовой полусухой листвянке, а сами уселись над обрывом.
– Вон, вон, смотрите, – шепотом сказал Митя. – Вон его руки и борода… А голова где? Как ты думаешь, Катя, где голова? – обратился он к эвенке.
– Подожди, тихонько надо все делать, молчать надо, если хочешь хозяина посмотреть.
Мать Мани, сморщив лоб, уставилась в морскую глубь. Дети сели рядом.
Солнце уходило вправо за мыс, и на воду от зубчатых скал ложились причудливые тени.