Пристально глядя на нее, Баоюй с порога спросил:
– Ты выздоровела, сестра?
Баочай подняла голову, увидела Баоюя, поспешно встала и с легкой улыбкой произнесла:
– Да, выздоровела. Спасибо, что ты так внимателен!
Она предложила Баоюю сесть и велела Инъэр налить ему чаю.
Справляясь о здоровье старой госпожи, тети и сестер, Баочай не сводила глаз с инкрустированного жемчугом золотого колпачка, охватывающего узел волос Баоюя, и повязки на лбу с изображением двух драконов, играющих жемчужиной. На Баоюе был халат с узкими рукавами, подбитый лисьим мехом, с узором из драконов, пояс с вытканными золотой и серебряной нитью бабочками, украшенный бахромой, на шее – замочек долголетия, амулет с именем и «драгоценная яшма» – «баоюй», которая при рождении оказалась у него во рту.
– У нас в доме только и разговоров что о твоей яшме, – промолвила Баочай, – но я ни разу ее вблизи не видела. Разреши посмотреть!
С этими словами она придвинулась к Баоюю, а он снял с шеи яшму и положил девушке на ладонь. Камень величиной с воробьиное яйцо, белый, как молоко, сиял, словно утренняя заря, и весь был в разноцветных, как радуга, прожилках.
Дорогой читатель, ты, должно быть, уже догадался, что это был тот самый грубый, нешлифованный камень, который бросили когда-то у подножья хребта Цингэн в горах Великих вымыслов.
По этому поводу потомки в шутку сочинили такие стихи:
На оборотной стороне камня была изложена история его перевоплощения – иероглифы, выгравированные известным вам буддийским монахом с коростой на голове. Камень вначале был крохотный – умещался во рту новорожденного, а иероглифы до того мелкие, что не прочтешь, как ни старайся. Постепенно камень увеличивался и достиг таких размеров, что даже пьяный мог бы прочесть надпись при свете лампы.
Я счел своим долгом все это объяснить, чтобы у читателя не возникло недоумения, какой же должен быть рот у младенца, едва вышедшего из материнского чрева, если в нем мог уместиться такой большой камень.
Осмотрев яшму со всех сторон, Баочай вновь повернула ее лицевой стороной кверху и прочла:
Прочитав надпись дважды, Баочай повернулась к Инъэр и сказала:
– Ты что глаза таращишь? Наливай чай.
– Строки, которые вы прочли, мне кажется, могут составить пару тем, что выгравированы на замочке вашего ожерелья, барышня, – хихикая, ответила Инъэр.
– Значит, на твоем ожерелье тоже есть надпись, сестра? – удивился Баоюй. – Хотелось бы взглянуть.
– Не слушай ее болтовни, – проговорила Баочай, – нет там никакой надписи.
– Дорогая сестра, зачем же тогда ты разглядывала мою яшму? – не унимался Баоюй.
Баочай ничего не оставалось, как признаться:
– Один человек выгравировал на моем ожерелье пожелание счастья. Иначе зачем бы я стала его носить? Ведь оно тяжелое!
С этими словами Баочай расстегнула халат и сняла с шеи сверкающее жемчужное ожерелье, отделанное золотом, с золотым замочком.
Баоюй повертел его в руке. На замочке с обеих сторон было выгравировано по четыре иероглифа, в соответствии со всеми правилами каллиграфии.
Баоюй дважды прочел надпись на ожерелье Баочай, затем – дважды на своей яшме и сказал:
– В самом деле получается парная надпись.
– Эти иероглифы выгравировал буддийский монах, – не вытерпев, вмешалась Инъэр. – Он сказал, что пожелание непременно должно быть выгравировано на золотом предмете.
Баочай вдруг рассердилась и, не дав Инъэр договорить, отправила ее за чаем, а затем снова повернулась к Баоюю.
Прижавшись плечом к плечу Баочай, Баоюй вдруг ощутил какой-то необыкновенный аромат, в носу приятно защекотало.
– Сестра, чем это ты надушилась?
– Терпеть не могу душиться, – ответила Баочай, – к тому же на мне хорошее платье, зачем же обливать его духами?
– Нет, ты скажи, чем это пахнет? – не унимался Баоюй.
– Ах да, совсем забыла! – воскликнула Баочай. – Еще утром я приняла пилюлю холодного аромата. Вот ею и пахнет.
– Пилюлю холодного аромата? – с улыбкой спросил Баоюй. – А что это такое? Дай мне одну попробовать, дорогая сестра!
– Не говори глупостей! – засмеялась Баочай. – Разве лекарство принимают без надобности?
В этот момент из-за двери послышался голос служанки:
– Пришла барышня Линь Дайюй.
В комнату вприпрыжку вошла Дайюй и с улыбкой сказала:
– Ай-я-я! Как я некстати!
Баоюй вскочил с места, предложил ей сесть.
– Некстати? – засмеялась Баочай. – Что ты хочешь этим сказать?
– Знай я, что он здесь, ни за что не пришла бы, – ответила Дайюй.
– Не понимаю, – промолвила Баочай.
– Не понимаешь? – воскликнула Дайюй. – Сейчас объясню. Так получается, что мы либо приходим вместе, либо вообще не приходим. Уж лучше бы тебя навещал кто-нибудь один, но каждый день, сегодня он, завтра я. А то день пусто, день густо. Что же тут непонятного, сестра?
Заметив на Дайюй накидку из темно-красного голландского сукна, Баоюй спросил:
– Разве пошел снег?
– Давно идет, – ответили стоявшие возле кана женщины.
– Захватили мой плащ? – спросил Баоюй.
– Хорош! – засмеялась Дайюй. – Не успела я появиться, как он тут же уходит!
– Разве я сказал, что собираюсь уходить? – возразил Баоюй. – Просто хотел узнать.
Кормилица Баоюя, мамка Ли, сказала:
– Снег так и валит, придется переждать здесь. Побудь с сестрицами! Госпожа для вас приготовила чай. За плащом я пошлю служанку, а слуг отпущу домой.
Баоюй кивнул.
– Идите, – приказала слугам мамка Ли.
Тетушка Сюэ между тем приготовила чай, велела подать изысканные яства и пригласила всех к столу.
За трапезой Баоюй принялся расхваливать гусиные лапки, которые третьего дня ел в восточном дворце Нинго у жены Цзя Чжэня. Тетушка Сюэ тоже угостила его гусиными лапками собственного приготовления.
– Еще бы вина, тогда было бы совсем хорошо! – воскликнул Баоюй.
Тетушка Сюэ распорядилась подать самого лучшего вина.
– Не нужно ему вина, госпожа, – запротестовала мамка Ли.
– Милая няня, всего один кубок, пожалуйста, – стал упрашивать ее Баоюй.
– Нельзя, – заупрямилась мамка. – Были бы здесь твоя бабушка или мать, тогда пей хоть целый кувшин! В прошлый раз я недосмотрела и кто-то дал тебе выпить глоток вина, так меня, несчастную, потом два дня ругали! Вы что, госпожа, его не знаете? Стоит ему выпить, как он начинает безобразничать. Бабушка один-единственный раз разрешила ему выпить, когда была в хорошем настроении, а так никогда не позволяет. Зачем мне из-за него страдать?
– Ты тоже выпей! – прервала ее тетушка Сюэ. – Я не позволю ему много пить. А если узнает старая госпожа, держать ответ буду я.
И она приказала служанкам:
– Дайте тетушке кубок вина, пусть согреется.
Мамке Ли ничего не оставалось, как выпить вместе со всеми.
– Вино не подогревайте, я люблю холодное, – предупредил Баоюй.
– Вот это не годится, – возразила тетушка Сюэ. – От холодного вина дрожат руки – ты не сможешь писать.
– Брат Баоюй, наверное, науки, которыми ты так усердно занимаешься, не идут тебе на пользу! – насмешливо заметила Баочай. – Неужто не знаешь, что вино само по себе горячит? Если пить его подогретым, оно быстрее усваивается; а холодное будет разогреваться в желудке. Ведь это вредно для здоровья. Так что оставь эти глупости! Не пей больше холодного вина!
Совет был разумным, поэтому Баоюй отставил кубок с холодным вином и велел подать подогретого.
Дайюй щелкала дынные семечки и, с трудом сдерживая смех, прикрывала рот рукой.
Как раз в это время Сюэянь, служанка Дайюй, принесла своей барышне маленькую грелку для рук.
– Спасибо за заботу! А то я совсем замерзла! Кто тебя прислал?
– Сестрица Цзыцзюань, она подумала, что вам будет холодно, барышня!
– И ты послушалась? – с язвительной усмешкой заметила Дайюй. – Ведь это для тебя так хлопотно! Мне иногда целыми днями приходится твердить тебе одно и то же, а ты все пропускаешь мимо ушей. Никак не пойму, почему любой ее приказ ты исполняешь быстрее, чем исполнила бы высочайшее повеление?!
Баоюй понял, что Дайюй решила воспользоваться оплошностью служанки, чтобы позлословить, и захихикал. Баочай, хорошо знавшая нрав Дайюй, не обратила на ее слова внимания.
– Здоровье у тебя слабое, – улыбнулась тетушка Сюэ, – ты вечно мерзнешь. Вот о тебе и позаботились! Что же тут плохого?