Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Вечером Цзин-чжэнь приказала послушнице присматривать за домом, а сама отправилась к Кун-чжао.
– Ведь мы жили так счастливо, почему же вы покидаете нас с такою поспешностью? Вы совершенно к нам равнодушны! – сказала она Да-цину.
– Нет, не равнодушие уводит меня от вас, а то, что я так давно не был дома и моя семья, наверное, в величайшей тревоге. Но через несколько дней я вернусь к вам снова. Разве можно забыть о вашей доброте и оставить вас на долгий срок? – воскликнул Хэ Да-цин.
– Если моя подруга согласилась, то и я спорить не стану. Но поверим мы вам только тогда, когда вы вернетесь, и вернетесь в срок.
– Так оно и будет, можете не сомневаться!
Тут появилось угощение, и все сели за стол.
– Нынче вечер прощания и разлуки, и поэтому не грешно выпить побольше, – сказала Цзин-чжэнь.
– О, конечно, конечно! – поддержала ее Кун-чжао.
Обе принялись усердно потчевать Да-цина. К третьему удару барабана он совсем охмелел и уже ничего не соображал. Цзин-чжэнь сняла с него платок, а Кун-чжао взялась за бритву, и скоро на голове у гуляки не осталось ни волоска. Монахини вдвоем отнесли его на постель, а потом и сами разошлись по своим спальням.
Утром, открывши глаза, Хэ Да-цин увидел, что рядом с ним в постели лежит Кун-чжао. Он перевернулся с одного бока на другой и вдруг почувствовал, что голова как-то непривычно скользит по подушке. Он ощупал голову рукою – она была гладкая, как тыква. В испуге он подскочил на кровати и закричал:
– Что это случилось со мною?
Кун-чжао проснулась и сказала ему так:
– Не пугайтесь! Когда мы убедились, что намерение ваше твердо и неизменно, мы поняли, что не перенесем разлуки, и только потому отважились на этот дерзкий и злой поступок. Ведь иного средства удержать дорогого гостя у нас нет. А теперь мы хотим одеть вас монахиней, чтобы вы всегда доставляли нам радость.
Кун-чжао прильнула к нему с величайшею нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Да-цину голову, и он промолвил нерешительно:
– Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и. из добрых побуждений. Как я теперь покажусь па глаза людям?
– Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.
Да-цину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кун-чжао и Цзин-чжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к пим присоединились и две юные послушницы Кун-чжао.
Порой Кун-чжао с юношей была,
Порой Цзин-чжэнь его к себе звала.
Порой, дневные завершив дела,
Они все вместе шли из-за стола.
Вонзились в ствол два острых топора,
Но дерево стоит, как и вчера.
A воину – пусть он в бою неплох –
Легко ли биться против четырех?!
Почти погасла лампа, но на миг
Последний яркий пламень в ней возник.
Уже почти что пуст часов сосуд,
Но капли редкие еще текут.
Как будто им дано восстановить
Часов и дней разорванную нить…
Будь из железа наш любитель жен –
Ведь и тогда расплавился бы он.
Неутомим, он долго все сносил
И наконец совсем лишился сил.
Да-цин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Да-цин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Да-цина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец.