Ты запихиваешь ему в рот трусики его жены, точно так же натягиваешь ему на голову колготки и завязываешь вокруг шеи, а потом тащишь его наверх во вторую спальню. Явственно веет спиртным - он недавно пил, кажется, джин с тоником. И запах сигарет от тебя не ускользнул. Дотащив его до кровати, ты снова успел вспотеть.
Ты привязываешь его к кровати лицом вниз. Он начинает приходить в себя. Привязав его, ты достаешь нож. В руках у него была ветровка, которую ты бросил на кухне, и он остался в синем свитере с вышитым на груди короткоштанным игроком в гольф, клетчатой рубашке и легкой жилетке со шнуровкой. Ты разрезаешь на нем одежку, швыряешь ее в угол. Из его бежевых слаксов сыплются метки для мячей; носки у него ярко-красные, трусы белые. Коричневые с белым шиповки для гольфа, замысловатые язычки, на кончиках шнурков - кисточки.
Ты снимаешь свой рюкзачок, несешь из другой спальни подушки и вместе с теми, что нашел здесь, запихиваешь их под старика. Он издает нечленораздельные звуки, пытается крикнуть, слабо шевелится. Ты подсовываешь под него пару свернутых одеял, чтобы его задница была еще выше, затем возвращаешься к рюкзачку и извлекаешь из него то, что тебе потребуется. Он начинает дергаться, словно борется с распростертым под ним невидимым противником. По звукам он, похоже, задыхается, но ты никак не реагируешь. Отвинчиваешь колпачок тюбика с кремом.
Слышится харканье, отрывистый кашель - очевидно, ему удается частично выплюнуть кляп, потому что он лепечет:
- Прекрати! Прекрати, я говорю!
Это не грубоватый, как у обитателя лондонских предместий, голос, который ты помнишь по телепередачам, - теперь он выше, срывается; оно и понятно в сложившейся ситуации. И все же он, кажется, напуган меньше, чем ты того ожидал.
- Послушай, - говорит он голосом, больше похожим на его нормальный - глубокий, строго-деловитый. - Я не знаю, что тебе надо, но бери что хочешь и убирайся; а в этом нет никакой нужды, совершенно никакой.
Ты выдавливаешь немного крема на вибратор.
- Думаю, ты делаешь ошибку, - говорит он и старается повернуть голову, чтобы увидеть тебя. - Серьезно. Мы здесь не живем; это дом для отдыха. Он арендован; здесь нет ничего ценного.
Он снова пытается подняться. Ты встаешь на колени между его раздвинутых ног - костлявых, варикозных. На его спине и предплечьях видны лопнувшие сосуды. Голени у него серые и дряблые, ягодицы очень бледные, с желтоватым отливом, а кожа на бедрах, ниже уровня шортов, шероховатая и пятнистая; яйца висят перезревшим фруктом и окружены жесткими седыми волосками.
Его член будто слегка набух. Это интересно.
Он чувствует, что ты забираешься на кровать, и кричит:
- Послушай! Ты просто не понимаешь, что делаешь! Это, молодой человек, разбой с отягощающими обстоятельствами; ты… А-а-а-а!
Ты приставил смазанный кремом кончик вибратора к его анусу - серо-розовому кошельку между раздвинутых ягодиц. Крем, должно быть, холодный.
- Что это? - приглушенно кричит он из-под кляпа. - Прекрати! Ты хоть понимаешь, что делаешь?!
Ты начинаешь вдавливать в него смазанный кремом пластиковый наконечник, покачивая тем из стороны в сторону, и видишь, как кожа вокруг ануса натягивается и бледнеет; по мере того как желтоватый наконечник входит внутрь, вокруг образуется белый воротничок из крема.
- А! А! Прекрати! Хорошо! Я знаю, что ты делаешь! Я знаю, что это за история! Хорошо! Ладно, ты знаешь, кто я такой; но так ты ничего не… а! А! Прекрати! Прекрати! Хорошо! Я тебя понял! Эти женщины… послушай, хорошо, может быть, я и сказал что-то такое, о чем потом жалел, но тебя-то там не было! Ты не слышал всех показаний! А я слышал! Ты не слышал, что говорили обвиняемые! Ничего о них не знаешь! То же самое с женщинами! А! А! А-а! Прекрати! Пожалуйста, мне больно! Мне больно!
Ты впихиваешь вибратор почти на треть, еще не до его максимальной толщины. Ты надавливаешь посильнее, довольный тем, что хватка в хирургических перчатках хорошая, но тебе все же хочется сказать что-нибудь, пусть ты себе и не можешь этого позволить. Жаль.
- А! А! Господи Иисусе! Ради бога, парень, ты что, хочешь меня убить? Слушай, у меня есть деньги; я могу… а! А, сволочь паршивая…
Он стонет и одновременно пердит. Тебе приходится отвернуться, чтобы поменьше воняло, но ты вдавливаешь вибратор еще глубже. Слышишь, как снаружи, за шторами, кричат чайки.
- Прекрати! Прекрати это! - кричит он. - Никакое это не правосудие! Ты не знаешь всех фактов! Некоторые в самом деле были одеты как шлюхи, черт подери! Они могли отдаться любому мужчине, они были ничуть не лучше шлюх! А-а! Сволочь, сволочь, грязный ублюдок! Ты грязный, вонючий пидор! А-а!
Он дергается и брыкается, трясет кровать, но только сильнее затягивает завязанные простыни.
- Сволочь! - захлебывается он. - Ты за это заплатишь! Это тебе с рук не сойдет! Тебя поймают, тебя поймают, и будь я проклят, если ты в камере не получишь урока - такого урока, что на всю жизнь запомнишь. Ты меня слышишь?! Слышишь?!
Ты включаешь вибратор в сеть. Старик опять рвется и дергается, но ничего хорошего для него из этого не выходит.
- Ох, ради бога, парень, - стонет он. - Мне семьдесят шесть лет, что же ты за негодяй такой? - Он начинает всхлипывать. - А моя жена? - говорит он, закашлявшись. - Что ты сделал с моей женой?
Ты слезаешь с кровати, дергаешь молнию на кармане своего тренировочного костюма, вынимаешь оттуда маленькую деревянную коробочку, осторожно сдвигаешь крышку и разворачиваешь сверточек туалетной бумаги. Внутри - крохотная ампулка с кровью и игла; это использованная игла от одноразового шприца - маленькая штуковина не более сантиметра длиной с ребристым оранжевым наконечником, чтобы вставлять в шприц.
Ты слышишь его проклятия и угрозы - и колеблешься. Когда ты планировал операцию, то не смог окончательно решить, колоть ли его ВИЧ-инфицированной кровью; ты так и не смог установить, заслуживает он этого или нет, поэтому оставил все на последний момент.
Ты стоишь, а пот заливает тебе глаза.
- Ты от этого кайф ловишь, да? Верно? - шипит он. - Сортирный гомик, да? - Он кашляет, потом поворачивает голову, стараясь тебя увидеть. - Ты все еще здесь, а? Дрочишь, что ли? А?
Ты улыбаешься под маской, снова заворачиваешь ампулку и иглу в туалетную бумагу и оставляешь их в коробке. Задвигаешь крышку и суешь коробку назад в карман. Делаешь два-три шага назад к двери, так чтобы он мог тебя увидеть.
- Ты грязный ублюдок! - шипит он. - Грязный вонючий ублюдок! Я тридцать лет служил не за страх, а за совесть! Ты не имеешь права!.. Это ничего не доказывает, понял? Ничего! Если бы все сначала, я сделал бы то же самое! Все то же самое! Ни одной бы фразы не изменил, сука ты ебаная!
Ты даже восхищен стойкостью старика. Заглядываешь в другую комнату, убедиться, что с его женой все в порядке. Она по-прежнему дрожит. Ты оставляешь ее скованной наручниками в темноте старого, пропахшего нафталином шкафа. Спускаешься вниз, снимаешь маску Элвиса и запихиваешь ее в рюкзачок, а потом выходишь через ту же самую дверь черного хода.
Ты идешь по тропинке под сочным голубым небом, искромсанным высокими темными облачками; еще светло, и вечерняя прохлада только наступает. С моря налетает свежий ветерок, и ты плотнее запахиваешь воротник куртки.
Твои руки все еще пахнут резиной от хирургических перчаток.
Статью про виски я заканчиваю многообещающим абзацем, в котором сулю читателям дальнейшие разоблачения алкогольных баронов, которые выкручивают руки маленькому храброму кудеснику от виски, чтобы заставить его замолчать. А тем временем пытаюсь выяснить что-нибудь про историю, которую с давних пор плетет мой информатор, - историю Ареса (по мифологическому словарю в нашей библиотеке Арес - это бог кровопролития). Я запрашиваю в базе данных Джеммела, но она про такого ничего не знает. Даже кремниевым мозгам "Профайла" этот вопросик не по зубам.
- Камерон! Собственной персоной! - сообщает мне Фрэнк, и я не могу не согласиться. - Так-так, значит, все же решил объявиться. Слушай, знаешь, на что компьютерный словарь исправляет Кайл-ов-Лохалш?
- Понятия не имею.
- Хайло алкаша!
- Замечательно.
- А Лох-Брюк?
- Ну?
- Лох без брюк! - смеется он. - Лох без брюк!
- Еще смешнее.
- Кстати, тебя хочет видеть Эдди.
- Угу.
Эдди, наш главред, - маленький, сморщенный мужичок лет пятидесяти пяти, у него песочного цвета волосы, на носу очки-полумесяцы, а вид всегда такой, будто он лизнул лимон, но находит это весьма забавным, потому что знает - вам сейчас придется вкусить того же. Строго говоря, Эдди всего лишь исполняющий обязанности, а наш настоящий Великий Кормчий, сэр Эндрю, на неопределенный период времени не у дел - поправляется после инфаркта (предположительно вызванного обычным редакторским недугом - слишком большим сердцем).
Наши местные циники из спортивной редакции подметили, что инфаркт у сэра Эндрю случился вскоре после убийства в августе сэра Тоби Биссета, и рискнули предположить, что это был своего рода упреждающий удар, дабы улизнуть из списка назначенных к ликвидации; в то время газетные редакторы подозревали, что некий маньяк-убийца объявил охоту на редакторов и следующей целью избрал кого-то из них. Может, дело тут было в нечистой совести или в сумятице, которая воцарилась в умах, когда ИРА сперва взяла на себя ответственность за убийство Тоби, а потом отказалась. Больше никого из редакторов на кол не посадили (что свидетельствовало хотя бы о том, что наш убийца не лишен чувства юмора), во всяком случае, Эдди вроде не беспокоился о такой угрозе своему временному высокому положению.