Всего за 109 руб. Купить полную версию
– Трудно ожидать, что галерея такого уровня, как наша, будет вывешивать цены, как в магазине. Для всех наших основных выставок мы готовим каталоги, а то, что вы видите здесь сегодня, – это неофициальная презентация работ группы художников.
– Я очень удивился, узнав, что ваша галерея расположена в финансовой части города, – заметил Квиллер.
– Большинство наших потенциальных и постоянных клиентов – деловые люди.
Квиллер обошел по кругу всю галерею и решил оставить вопросы на потом. Многие полотна представляли собой беспорядочные кляксы и капли краски кричащих цветов. Некоторые состояли исключительно из волнистых линий. Также там было огромное полотно размером шесть на восемь футов, на котором крупным планом была изображена красная зевающая пасть. Увидев ее, Квиллер инстинктивно отшатнулся. На постаменте стоял металлический шар яйцеобразной формы под названием "Безымянное". Рядом располагались продолговатые фигуры из красноватой глины, чем-то напоминающие кузнечиков, но определенной формы выпуклости на вполне определенных местах убедили Квиллера в том, что перед ним недокормленные человеческие существа. Две груды искореженного металла выступали под названием "Предмет № 14" и "Предмет № 20".
Меблировка галереи понравилась Квиллеру больше: ковшеобразной формы кресло, диванчики, словно парящие на изящной хромированной основе, и низкие столики со столешницами из белого мрамора.
Он спросил:
– У вас есть полотна Кэла Галопея?
Ламбрет съежился:
– Вы, должно быть, шутите. Мы не держим полотна подобного сорта в нашей галерее.
– Мне казалось, что произведения Галопея пользуются чрезвычайным успехом.
– Его полотна нетрудно всучить людям, не имеющим вкуса, – сказал владелец галереи. – Но полотна Галопея есть не что иное, как ширпотреб, довольно самонадеянно заключенный в раму. Как предмет искусства они не представляют никакой ценности. Мистер Галопей сделает публике большое одолжение, если забудет о своих притязаниях и сосредоточит все усилия на том, что он умеет делать хорошо, – зарабатывать деньги. Я никогда не спорю с людьми, чье хобби – приятно провести воскресное послеобеденное время за мольбертом, лишь бы они не пытались воображать себя художниками и не влияли отрицательно на вкус публики.
Квиллер обратил внимание на винтовую лестницу:
– Наверху у вас находится другая экспозиция?
– Нет, там размещаются мой офис и мастерская по изготовлению рам. Не хотите ли взглянуть на мою мастерскую? Она может показаться вам интереснее, чем полотна и скульптуры.
Ламбрет провел его мимо хранилища, где полотна крепились в вертикальных ячейках, и затем вверх по лестнице. В мастерской стоял верстак, заваленный всяким хламом; чувствовался устойчивый запах клея или лака.
– Кто делает вам рамы? – спросил Квиллер.
– Очень талантливый мастер. Мы предоставили ему лучшую мастерскую в городе и широкий выбор деревянных планок. – Ламбрет кивнул в сторону планки, лежащей на верстаке: – Вот эта, например, стоит тридцать пять долларов за фут.
Пристальный взгляд Квиллера обратился в направлении примыкавшего к мастерской офиса, из которого доносился какой-то шум. Он изумленно посмотрел на портрет, косо висевший на стене. Балерина в прозрачном голубом одеянии была изображена в момент прерванного движения – и все это на фоне зеленой листвы.
– Кажется, теперь я начинаю кое-что понимать, – сказал он. – Это мне действительно нравится.
– Я рад за вас. Это полотно Гиротто, как вы видите по надписи.
Квиллер был взволнован.
– Я видел Гиротто вчера в музее. Должно быть, это образец настоящего искусства.
– Так оно и будет, когда полотно будет закончено.
– Вы хотите сказать, что оно еще не завершено?
Ламбрет нетерпеливо вздохнул:
– Здесь только половина картины. Она была повреждена. Боюсь, я не смогу предоставить вам возможность увидеть Гиротто в хорошем состоянии.
Тут Квиллер заметил доску объявлений, сплошь завешанную вырезками из газеты. Он сказал:
– Я вижу, "Дневной прибой" довольно неплохо отзывается о вашей галерее.
– У вас в газете отличная рубрика, посвященная искусству, – сказал Ламбрет. – Маунтклеменс знает об искусстве больше, чем кто-либо другой в городе, не исключая самозваных экспертов, и он обладает таким качеством, как честность, непоколебимая честность.
– Гм, – сказал Квиллер.
– Без всякого сомнения, вы услышите Маунтклеменса, обличающего всех подряд, потому что он избавляется от шарлатанов и поднимает на новую высоту уровень художественного вкуса в городе. Недавно он оказал городу неоценимую услугу, изгнав из музея бывшего директора Фархора. Новое руководство сумеет вдохнуть жизнь в это умирающее учреждение.
– Но разве одновременно с этим музей не потерял аппетитный грант в миллион долларов?
Ламбрет покачал головой:
– Придет время – будет очередной грант, к тому времени музей заслужит его.
Тут Квиллер в первый раз обратил внимание на руки Ламбрета и черную каемку под ногтями, что отнюдь не соответствовало его утонченной внешности. Корреспондент сказал:
– Я обратил внимание на то, что о работах миссис Ламбрет Маунтклеменс отзывается довольно хорошо.
– Он очень любезен. Многие полагают, что он покровительствует нашей галерее, но ведь мы сотрудничаем только с лучшими художниками.
– Этот парень, который пишет треугольники, он местный художник? Я, возможно, захочу взять у него интервью.
Ламбрет слегка побледнел:
– Достаточно широко известно, что Скрано европеец. В Италии много лет он жил затворником. Полагаю, по политическим мотивам.
– Как вообще вы узнали о нем?
– Маунтклеменс представил нашему вниманию его творчество и связал нас с его представителем в Америке, за что мы испытываем к нему огромную благодарность. На Среднем Западе мы единственные владельцы работ Скрано. – Кашлянув, он прочистил горло и гордо добавил: – Полотна Скрано обладают интеллектуальным мужеством, поразительной чистотой замысла.
– Больше не буду отнимать у вас время, – сказал Квиллер. – Уже почти полдень, а у меня назначена деловая встреча за ленчем.
Квиллер покинул галерею Ламбретов, задавая себе риторические вопросы: "Как можно отличить плохое искусство от хорошего? Почему треугольники заставляют критика одобрительно аплодировать, а парусники – нет? Если Маунтклеменс – такой замечательный критик, как сказал Ламбрет, и если атмосфера в городе в области искусства такая неблагополучная, почему Маунтклеменс продолжает оставаться в таком неблагодарном окружении? Неужели он настолько бескорыстен, как утверждает Ламбрет? Или Маунтклеменс – чудовище, как в этом уверены все остальные?"
И тут возник еще один, ключевой вопрос, покачивающий своим изогнутым хвостом: "А существует ли на самом деле человек по имени Джордж Бонефилд Маунтклеменс Третий?"
В пресс-клубе, где должен был состояться ленч с Арчи Райкером, Квиллер поинтересовался у бармена:
– Приходил сюда когда-нибудь ведущий рубрики по искусству из "Дневного прибоя"?
Бруно замер, вытирая стакан:
– К сожалению, не приходил. Я бы спустил на него Микки.
– Почему?
– Только за то, – ответил Бруно, – что он настроен против всего человечества. – Бруно доверительно наклонился над стойкой бара: – Я говорю вам, он здесь для того, чтобы погубить всех художников города. Только посмотрите, что он сделал с этим несчастным стариком, дядюшкой Вальдо! А Франц Бахвайтер во вчерашней газете! Единственные художники, к которым он благоволит, связаны с галереей Ламбретов. Можно подумать, что он ее владелец.
– Некоторые полагают, что он высококвалифицированный специалист в области искусства.
– Некоторые думают, что низ – это верх, – улыбнулся Бруно. – Вы только дождитесь момента, когда он начнет охоту на вас, мистер Квиллер. Как только он узнает, что вы позарились на его охотничьи угодья… – Бармен взвел воображаемый курок.
– Кажется, вы неплохо осведомлены о ситуации в городе в области искусства?
– Конечно. Я и сам художник. Я делаю коллажи. Может, как-нибудь взглянете на них и дадите критический отзыв?
– Я получил эту работу всего два дня назад, – объяснил ему Квиллер. – Я даже не знаю, что такое коллаж.
Бруно одарил его покровительственной улыбкой:
– Это – целая область искусства. Я отмачиваю наклейки от бутылок из-под виски, режу их на маленькие кусочки, затем расклеиваю таким образом, чтобы получались портреты президентов. Сейчас я работаю над портретом Ван-Бюрена. У меня будет потрясающая персональная выставка. – Тут выражение лица Бруно изменилось. – Может, вы могли бы помочь мне в ее организации? Как вы думаете, смогли бы вы натянуть несколько веревок?
Квиллер сказал:
– Не знаю, насколько благосклонным будет отношение к портретам президентов, сделанных из наклеек от бутылок из-под виски, но я попробую разузнать… А теперь как насчет моего обычного, со льдом?..
– Скоро вы заработаете крапивницу от всех этих томатных соков, – пообещал бармен.
Когда Арчи Райкер появился в баре, он нашел Квиллера жующим свои усы. Арчи спросил:
– Как прошло утро?
– Отлично, – ответил Квиллер. – Сначала я был слегка сбит с толку, отыскивая разницу между хорошим и плохим искусством, а теперь и вовсе перестал что-либо понимать. – Он сделал большой глоток томатного сока. – Тем не менее я пришел к определенному выводу относительно Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего.
– Ну и что же?
– Фикция.
– Что ты имеешь в виду?
– Его не существует. Это легенда, изобретение, концепция, корпорация, прищур издательского глаза.
Арчи сказал: