Всего за 109 руб. Купить полную версию
– Я слышал об этом.
– Этот грант поспособствовал поступлению очередных пяти миллионов от частных лиц и промышленности, что помогло бы нам приобрести в собственность государственную коллекцию доиспанского мексиканского периода и пристроить новое крыло к зданию музея, но ваша газета полностью разрушила эти намерения. Ваш критик постоянными насмешками и нападками представил музей в таком невыгодном свете, что фонд отказал нам в гранте. – Фархор говорил твердым голосом, несмотря на видимую дрожь, охватившую его. – Нет необходимости упоминать, что этот провал плюс нападки Маунтклеменса на меня лично как администратора вынудили меня подать заявление об уходе.
– Это очень серьезно, – пробормотал Квиллер.
– Просто невероятно, что один человек, да еще ничего не смыслящий в искусстве, может безнаказанно порочить все начинания города в этой области. Но здесь ничего уже нельзя сделать. Я даже не хочу терять время на разговоры с вами. Я уже написал письмо вашему издателю, требуя, чтобы этого Маунтклеменса остановили до того, как он разрушит наше культурное наследие. – Фархор опять взялся за свои папки. – Теперь мне необходимо кое-что сделать, а потом разобрать бумаги.
– Прошу прощения, что помешал вам. Не зная всех фактов, я не смогу их должным образом прокомментировать.
– Я уже изложил вам факты. – Тон, которым Фархор произнес эти слова, положил конец беседе.
Квиллер обошел несколько этажей музея, но думал он не о картинах Ренуара или Каналетто. Древняя культура ацтеков также не смогла захватить его внимание. Только древнее оружие расшевелило его чувства – острые кинжалы, немецкие охотничьи ножи, булавы с гвоздями на конце, испанские стилеты и рапиры. И тут его мысли внезапно вернулись к критику, которого ненавидели буквально все.
На следующий день рано утром Квиллер явился в редакцию. В архиве, находившемся на третьем этаже, он попросил папку с критическими обзорами Маунтклеменса.
– Вот, пожалуйста, – сказал библиотекарь, подмигивая ему. – Когда вы закончите работать с этими материалами, кабинет первой медицинской помощи вы найдете на пятом этаже, – в том случае, если понадобится что-нибудь сердечное.
Квиллер просмотрел критические обзоры за прошедший год. Он обнаружил нудный разбор кучерявых ребятишек Кэла Галопея ("конфетное искусство") и жестокие слова, высказанные по адресу примитивных зверьков дядюшки Вальдо ("возраст не может заменить талант"). Кроме того, Квиллер нашел раздел, посвященный частным коллекционерам, правда без упоминания имен. Им предъявлялось обвинение в том, что они не столько хлопочут о сбережении предметов искусства, сколько уклоняются от уплаты налогов.
Маунтклеменс припас несколько сильных выражений и для металлических скульптур Батчи Болтон, которые ему напоминали доспехи, поизносившиеся во время провинциальных постановок Макбета. Критик был шокирован массово производимыми работами третьесортных художников, сравнивая их творческий процесс с производственным конвейером автомобильного завода в Детройте. Он приветствовал маленькие пригородные художественные галереи, которые стали общественными центрами и вытеснили клубы игры в бридж и кружки по выпиливанию, хотя и выразил сомнение в их художественной значимости. И он поносил Музей искусств: его программу развития, постоянную экспозицию, директора и цвет униформы смотрителей. Абсолютно все.
Тем не менее в статьях были и восторженные отзывы о произведениях Зои Ламбрет, но многословные тирады были слишком насыщены профессиональными терминами. "Сложность красноречивой динамики в органической структуре… внутренние субъективные побуждения, выраженные в сострадательной манере…"
Там также была заметка, не имеющая никакого отношения ни к изобразительному искусству, ни к скульптуре. Предметом обсуждения были кошки (Felis domestica) как произведение искусства.
Квиллер вернул папку в архив и отыскал в телефонной книге необходимый адрес. Он хотел выяснить, почему произведения Зои Ламбрет с точки зрения Маунтклеменса были такими хорошими, а по мнению Кэла Галопея – такими плохими.
Галерею Ламбретов он нашел на окраине финансового района города. Размещалась она в старом здании, затерянном среди многоэтажных офисов. В витрине были выставлены всего два полотна в обрамлении тридцати ярдов серого бархата. На одном из полотен были изображены разбросанные по темно-синему фону черные треугольники. Другое представляло собой таинственную смесь из толстых мазков насыщенных коричневых и бордовых тонов. Тем не менее казалось, что из этого хаоса проступает чей-то загадочный лик, и Квиллер почувствовал на себе взгляд пары глаз, уставившихся на него из глубины полотна с явно ощущаемой жестокостью.
Он открыл дверь и нерешительно шагнул внутрь. Галерея была узкой и длинной, довольно роскошно меблированной – как гостиная, в бескомпромиссном современном стиле. На мольберте Квиллер заметил очередное скопище треугольников, на сей раз серых, разбросанных на белом фоне. Они понравились ему больше, чем те, что были выставлены в витрине. Художник подписался "Скрано". На постаменте стояло сооружение из водосточных труб, скрепленных велосипедными спицами. Оно называлось "Предмет № 017".
Когда он входил в мастерскую, где-то звякнул колокольчик, и Квиллер услышал шаги на винтовой лестнице в дальнем конце галереи. Эта металлическая конструкция, окрашенная в белый цвет, напоминала огромную скульптуру. Квиллер увидел изящные ботинки, затем ноги в узких брюках и наконец целиком – кудрявого, высокомерного, с правильными чертами лица владельца галереи. Квиллер с трудом мог представить Эрла Ламбрета мужем сердечной и женственной Зои. Мужчина был болезненно суетлив и выглядел несколько старше своей жены.
Квиллер представился:
– Я новый репортер из газеты "Дневной прибой". Миссис Ламбрет пригласила меня посетить вашу галерею.
Мужчина состроил гримасу, которая должна была, видимо, изображать улыбку, и прикусил зубами нижнюю губу.
– Миссис Ламбрет говорила мне о вас, – сказал он, – и я надеюсь, что Маунтклеменс сообщил вам, что это ведущая галерея города. В самом деле, эта галерея единственная, достойная упоминания.
– Я еще не встречался с Маунтклеменсом, но знаю, что о работах вашей жены он отзывается наилучшим образом. Я бы хотел посмотреть некоторые из них.
Владелец, неподвижно стоящий с руками за спиной, кивнул в направлении коричневого прямоугольника, висевшего на стене:
– Это одно из последних полотен миссис Ламбрет. Оно обладает несомненной художественной ценностью.
Квиллер безмолвно и внимательно изучал картинку. Ее поверхность напоминала шоколадный торт, обильно покрытый сахарной глазурью. Он провел языком по губам. Так как Квиллер уже видел одно полотно Зои, ему легче было различить где-то в глубине водоворота пару глаз. Мало-помалу вырисовывалось женское лицо.
– Она использует много краски, – сделал вывод Квиллер. – Должно быть, полотно сохнет очень долго?
Владелец опять прикусил нижнюю губу и сказал:
– Миссис Ламбрет использует все средства для того, чтобы захватить зрителя и чувственно пленить его еще до своего выступления. Ее художественная речь всегда отличается завуалированностью мысли, и это принуждает аудиторию принять непосредственное участие в интерпретации.
Квиллер отсутствующе кивнул.
– Она великий гуманист, – продолжал Ламбрет. – К сожалению, здесь представлена только незначительная часть ее полотен. Практически всю коллекцию Зоя готовит для персональной выставки, которая состоится в марте. Тем не менее самые яркие и значительные полотна вы видели в витрине.
Квиллер вспомнил состоящие из множества мазков глаза, которые он видел перед тем, как войти в галерею, – глаза, полные таинственности и жестокости. Он спросил:
– Зоя всегда рисует женщин в этом стиле?
Ламбрет дернул плечом:
– Когда миссис Ламбрет пишет, она никогда не следует какому бы то ни было образцу. Она обладает разносторонним талантом и большим воображением, и полотна в витрине отнюдь не должны вызывать у человека какие-либо ассоциации. Это набросок кота.
– О! – только и нашел что сказать Квиллер.
– Вы заинтересовались личностью Скрано? Это один из самых значительных художников современности. Одно его полотно вы видели в витрине, а другое – вот тут, на мольберте.
Квиллер украдкой бросил взгляд на серые треугольники, разбросанные по белому фону. Окрашенная поверхность полотна была мелкозернистой, с почти металлическим отблеском; треугольники были резко очерчены.
– Похоже, – сказал репортер, – что он зациклился на треугольниках. Если перевернуть вот этот, то получится три парусника в тумане.
– Символизму, – ответил Ламбрет, – следует быть очевидным. Скрано в этих полотнах с треугольниками выражает либидо, полигамную природу человека. Полотно в витрине носит характер кровосмешения.
– Ну хорошо, я понял, что таинственные глаза – это только мои домыслы, – сказал Квиллер. – Я надеялся, что обнаружил несколько парусников. А что о Крано говорит Маунтклеменс?
– С-К-Р-А-Н-О, – поправил его Ламбрет. – В работах Скрано Маунтклеменс усмотрел интеллектуальное мужество, которое выходит за границы обсуждения художественной выразительности и фокусирует внимание на чистоте концепции и идеализации обстановки.
– Стоит он довольно дорого, я полагаю.
– Скрано обычно использует пять фигур.
– Потрясающе! – воскликнул Квиллер. – А что вы можете сказать о других художниках?
– Их значимость в искусстве гораздо меньше.
– Я нигде не вижу бирок с ценами.
Ламбрет поправил покосившуюся картину.