погладила по пушистой голове и тихо заплакала басом: "Эх, и куда же тебя занесло, такую тихую да беззащитную девоньку... Да ещё с моим-то непутёвым Колькой... Проклял тебя кто-то видно ещё до рождения." Комнатка для молодых с выкроенным уголком для детской кроватки и стала тем местом, где Катька увидела свой свет - огни Мыса Чуркина, отражённые в распростёртом внизу Золотом Роге. А Свете действительно не везло - и во Владивостоке. В университете прошла только на никчемный филфак. После него попала в школу в Моргородке, где, как она говорила свекрови, вместо коллег собрался удивительный гадюшник - сплошные сволочи во главе с занудой-директором, тощим крикливым армянином с вывернутой непостижимой психикой и постоянно возмущённо поднятыми бровьями. Он страдал почками, часто отлучался с уроков, за что его ученики прозвали Вездессущим Араратом... К тому же, сам Николенька-моряк предпочитал при редких визитах в семью не просыхать. И вместе с женой по всем "кабакам", и отдельно. Кончилось всё тем, что милейшая Марьяна Петровна сама посоветовала бедной Светочке пойти на танцы в Клуб моряков под самым их домом, рядом с нижней станцией фуникулёра, и, кстати, у самого Политехнического института. Так появился в доме мужней жены "иностранец" - "дядя Дима", он же Дани, он же доцент ДВПИ, он же бывший израильтянин. "Плюнь ты на Кольку, - сказала странная свекровь. Не стоит он тебя и вашей трезвой нации. Смотри, какой парень на тебя глаз положил... Уходи к нему. Не нужна Кольке никакая семья, не хорони себя, Светик, смотри как ты расцвела..." И ушла. И Коля специально, на самолёте из Кейптауна, примчался на свадьбу покричать "горько", а до того радиограммой дал "добро" на развод откуда-то из Сиднея. Ох, морская ты наша судьба, не приведи, Господи... Не нам, морякам, семейное счастье, чего девочкам жизни-то ломать, верно?.. И начался другой мир у Светы, мир чужих страстей, предзащит, защит, изобретений, интриг, антисемитов... Да, да, как ни обидно это архитекторам стерилизации нашего советского общества, неистребимого в нашей такой дружной семье народов неестественного теперь, после радикального решения партии, порока. Светланы Козловой в её гадюшнике это не касалось. Там жрали друг друга не по национальному признаку, а вот Данину героическую биографию недобитого израильского агрессора знали все. И не упускали случая о ней напомнить... Катька росла в диком мире приморской детворы, хватала двойки и пятёрки, делала уроки исключительно с "дядей Димой", как называла его "при людях", играла в заседания кафедры, стала даже что-то вдруг бурно изобретать, пряча чертежи от мамы и отчима. Серьёзно советовала что-то Дани по поводу интриг и вообще стала ему дороже, пожалуй, и самой Оры... Как-то Света с изумлением услышала, как её домочадцы яростно ссорятся на незнакомом языке, вертя друг у друга перед лицом пальцами и корча непотребные рожи. Она только вздохнула. Но когда она увидела, как белокурая её Катерина Николаевна, раскачиваясь, нараспев читает молитвы справа налево из толстой книги, ей стало по-настоящему страшно... Дани тоже молился, истово и искренне, нацепив на лоб кожаную кробочку - на следующий год в Иерусалиме... Где тот Ерушалаим? Чей он? Кто туда пустит Дани, куда подпустит? Да ещё в будущем году... Вот эти-то трое и давятся сейчас перед нашим внутренним взором в переполненном синем троллейбусе, запылённом от пола до потолка врывающимся на каждой остановке сухим ледяным ветром. Троллейбус мчится по эстакадам, перекинутым через бесчисленные густо застроенные распадки горного огромного города. Трое трясутся и держатся друг за друга, опираясь спинами на спины пассажиров. Чемоданы зажаты между коленями. "Дани, - мертвеет вдруг Света. - Ты... запер дверь?" "Бетах... конечно, - почти торжественно объявляет счастливый муж. "А ключи из двери не забыл вынуть?" - не верит своему счастью Света. Он торжественно звенит ими. "Дай мне, пока не уронил. Тут не наклонишься." "Папа, ты взял мои ласты?" "Да." "А маску?" "Я вам дам маску! Там же акулы!" "Граждане, пробивайте талоны. Не стройте из себя зайцев. Быстренько-быстренько, все как один, пробьём по талончику..." "Пап-а-пап. Мы, кажется заплатить забыли." "Начинается..." "Сейчас пробью." "Не надо. Это они нам за такую езду должны приплачивать! А сюда ни один контролёр не влезет." "На выходе устроят обаву..." "Пробей, пусть подавятся..." "Папа, меня оттирают. Нам до конца?" "Вы сходите?" "Эй, чего лезешь?" "Кто лезет?" "Дани, ты запер дверь или просто ключи положил машинально в карман пальто, пока искал билеты?" Действительно, опять, в свою очередь, холодеет несчастный "Козлов", запер или вообще оставил дверь полуоткрытой? "Надо с вокзала позвонить Харитону..." "Идиот какой-то... А если Харитона
нет дома? Или он, по своему обыкновению, пьян как зюзя? Так и оставим на месяц квартиру открытой? Там же все мои книги... - плачет Света. - Я их столько лет... так... собирала..." На Морском вокзале ураганный ветер на даёт закрыть дверь телефонной кабинки, а с открытой дверью ничего не слышно. Сосед Харитон выскакивает в трусах на лестничную клетку и радостно подтверждает, что дверь заперта и что он лично проследит за квартирой. Этот вопрос, наконец, убит. Теперь надо успеть к началу посадки на лайнер. На причале ветер треплет яркий транспорант-рекламу: "ИЗ ЗИМЫ В ЛЕТО. УВЛЕКАТЕЛЬНЕЙШЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ТРОПИКИ СРЕДИ РУССКОЙ ЗИМЫ. ГОРОД ЗДОРОВЬЯ НА ОСТРОВЕ В ОКЕАНЕ. КОТТЕДЖИ С ТРОСНИКОВЫМИ КРЫШАМИ СРЕДИ ПАЛЬМ ЛАЙНЕР-ТРИСЕК ЗА ТРОЕ СУТОК ДОСТАВИТ ВАС В РАЙ. ПРИ ЛЮБОЙ ПОГОДЕ ВЫ НЕ ПОЧУВСТВУЕТЕ НИКАКОЙ КАЧКИ. ИЗ ЗИМЫ В ЛЕТО ЭТО ДЛЯ ВАС! ВАС ЖДЁТ НАШ НЕНАВЯЗЧИВЫЙ СОВЕТСКИЙ СЕРВИС И ЛУЧШИЕ БЛЮДА НАЦИОНАЛЬНОЙ КУХНИ НАШИХ СОЮЗНЫХ РЕСПУБЛИК. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ." Три тысячи пассажиров спешат среди зимнего урагана по скользким тротуарам к причалу. Спешат из городских гостиниц и плавотелей, с поездов "Из зимы в лето" со всей Сибири. Трисек нависает белым корпусом где-то в поднебесье, а у причала лежат на воде только две циклопические зелёные вмерзшие в лёд сигары, словно пришвартованные подводные лодки с заострёнными белыми с зелёным стойками-колоннами, простёртыми к белой верхней пассажирской платформе. Лайнер празднично светит во все стороны тысячами огней и прожекторов. "ТУРБОХОД "РОДИНА" - торжественно вещают по радио, - ПОСТРОЕН НА СТАПЕЛЯХ ЗАВОДА ИМЕНИ ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА. ДЛИНА ПОДВОДНЫХ КОРПУСОВ ТРИСТА МЕТРОВ, ШИРИНА ПАССАЖИРСКОЙ ПАЛУБЫ СТО МЕТРОВ, ВЫСОТА БОРТА ОТ КИЛЯ ДО ПАЛУБЫ ПЯТЬДЕСЯТ МЕТРОВ. МОЩНОСТЬ ТУРБОЭЛЕКТРОСТАНЦИИ СУДНА ТРИСТА ТЫСЯЧ КИЛОВАТТ ОБЕСПЕЧИВАЕТ ЕГО СКОРОСТЬ ПРИ ЛЮБОМ ВОЛНЕНИИ ДО СОРОКА УЗЛОВ ИЛИ ОКОЛО ВОСЬМИДЕСЯТИ КИЛОМЕТРОВ В ЧАС. К ВАШИМ УСЛУГАМ ДЕСЯТЬ РЕСТОРАНОВ. БАРЫ. КИНОТЕАТРЫ. ЗИМНИЕ И ЛЕТНИЕ ПЛАВАТЕЛЬНЫЕ БАССЕЙНЫ. СПОРТЗАЛЫ. КОМФОРТАБЕЛЬНЫЕ КАЮТЫ. ЭКИПАЖ СУДНА - ПЯТЬСОТ ЧЕЛОВЕК. НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НАМ НЕ ГРОЗИТ СУДЬБА "ТИТАНИКА" ТАК КАК ПРИ ЗАТОПЛЕНИИ ДАЖЕ ДВУХ ПОДВОДНЫХ КОРПУСОВ ВЕРХНЕЕ СТРОЕНИЕ С ЛЮДЬМИ ОСТАЁТСЯ НА ПЛАВУ." "Рассказывай, бабушка, сказки, - слышит Евгений голос рядом. - будто и эту коробку нельзя утопить тем же пиратам, которых в южных морях видимо-невидимо." "Вы не правы, - возражает Евгений, попыхивая трубкой и глядя на проходящих первыми "местных". - В проспекте сказано, что нас сопровождает корвет Краснознамённого Тихоокеанского флота." "Знаем мы эти "краснознамённые". Потеряется при шторме, заблудится в трёх волнах, как у НИХ это принято, а пираты тут как тут..." "Рассуждая таким образом, нельзя и на этот мост войти, - Краснокаменский показывает трубкой на ажурный подвесной мост над Золотым Рогом на мыс Чуркин. По мосту несутся ярко освещённые изнутри троллейбусы. - А ну как рухнет!.." "И рухнет! У НИХ всё ненадёжное. Уверен, что при таком ветре он качается, а в горкоме уже заседает штаб по спасению из воды пассажиров троллейбусов. Но нет указания опустить шлагбаумы и запретить движение." Поток людей вливается в двери в стойках, где то появляются, то исчезают кабины просторных лифтов. Сверху опускаются грузовые беседки для багажа из освещённых люков в днище верхнего строения. Туда же на талях поднимаются контейнеры с провизией. Ветер слепит пылью, трубка Евгения ярко вспыхивает от яростных ледяных порывов. Московских пассажиров привезли слишком рано, вот и мёрзнут на ветру, стоило ли так спешить - на ракете-то!.. Но Евгению нравится тут стоять и смотреть на проходящих "местных". Тот силуэт в окне не даёт ему покоя. Не веря своим глазам, он подаётся вперёд, забывая о трубке, которая тут же мстительно обжигает ему, вспыхнув на ветру, палец. Дуя на ожог, он не сводит глаз с проходящей мимо семьи - подчёркнуто интеллигентная пара и девочка-подросток. Света, подумайте только, за пятнадцать-то лет! почти не изменилась, даже стала ещё интереснее, но не старше, чудо какое-то (а у него-то в Москве - жена-старуха, если без макияжа и парика), словно ей всё ещё восемнадцать, надо же!... Она не заметила бывшего оракула, что-то напряжённо выговаривая горбоносому явному еврею, обвешенному сумками. Но девочка зыркнула на Евгения острыми глазами и сказала матери: "Мам, если у тебя когда-то был любовник, то это бедиюк тот самый случай. Вон тот дылда с трубкой." "С трубкой... о, Боже, где?!" "Любовник? - оживляется "Дмитрий Иванович Козлов". - Где моя шпага? К барьеру..." "Дурак ты мой недоученный, - сквозь слёзы улыбается Ора, уже встретившись глазами с улыбающимся Женей. - Кто же со шпагой лезет к барьеру? А пистолеты ты скорее всего, по своему обыкновению, просто забыл бы дома, отправляясь