О времени вылета... Мама! Ну, ма-ма... Когда мы летим? Нескоро, спи... Пассажир Справный, вас просят срочно пройти к справочному бюро... Пассажиру Справочному пройти к справному бюро... Зин, ты чё, оху... Простите, Справному - к справочному!.. Ну ты даёшь, мать!.." Справный, скорее всего какой-то бывший киевский Иоффе, оголтело лезет к окошкам, но туда не пробиться. Никто ничего не ждёт здесь от замотанных синемундирщиц. Просто скучно. Настроились на полёт, спешили, толкались в метро, пёрли сквозь сугробы, боялись опоздать и - на тебе!.. "Девушка, я сижу с детьми вторые сутки. Вы у меня доигаетесь! Вот сдам ваши билеты и - на поезд, а?!" "Не знаю, мужчина." " А кто тут хоть что-нибудь знает?" "Девушка, как насчет этого, как его, забыл, рейса?" "Задерживается!" "А пятнадцатый?" "Все рейсы задерживаются, женщина." "И первый?! Он же фирменный!" "Не мешайте работать, мажчина." "Пассажир Краснокаменский Евгений, вас просят срочно пройти на посадку к выходу номер три. Краснокаменскому - к выходу три." Всеобщее волнение. Что? Кому-то - посадка!.. Расчистили, значит? Евгений, только угнездившийся надолго между двумя чеченами, ошеломлённо вскакивает. Какая, к чертям, посадка..." Но волочит свою на колёсиках сумку, провожаемый лихорадочными взглядами, к выходу номер три. Там уже закрывают двери. Он еле втискивается между ними и тотчас у него отрывают из рук поспешно вынутый билет и вталкивают прямо в салон странного, словно бескрылого самолёта. Как во сне он находит своё место, собирается снять пальто, но его останавливает синяя девушка: "У нас не раздеваются, пассажир. Лететь полчаса." "Как полчаса? - холодеет наш честнейший учёный-фотограф-любовник. - Вы меня куда сунули? Мне, между прочим, до Владивостока, а не в Мытищи, пустите!.." "Сиди, дорогой, и не рыпайся себе, - говорит сосед слева, светя редкими золотыми зубами из-под максикепки и максиусов. - Тут все до Владивостока. Ракета это, понимаешь?" "Что? - ещё больше пугается Евгений нарушению порядка. - Какая, к дьяволу, ракета, кацо? Я на самолёт купил билет. А не на..." "Самолёт это, застёгивает ему ремень стюардесса. - Успокойтесь, мужчина же. Новый вид услуг..." "Нэ бачилы вочи, що купувалы, - хохочет сосед справа. - И як таким билеты продают, га?" А за окном вдруг в полной тишине полетели назад едва видимые в мессиве метели улицы и площади Москвы, потом исчезает всё, кроме белой, быстро светлеющей пелены, потом, вдруг, появляется яркое синее небо с садящимся в белые облака красным солнцем. Всё в той же тишине небо темнеет до густой синевы ближнего космоса и только тут возникает короткий, на три минуты, рёв ракетных ускорителей, после которого продолжается снова бесшумный полёт по баллисте навстречу ночи. И в этой ночи вырастают на горизонте те же густые облака. Самолёт выпрастывает длинные планерские суставчатые крылья, стремительно погружается в свистящий в тишине мрак и выныривает там, где среди огней на странно блестящей в свете полной луны земле мчится по нитке эстакады среди снегов широкая платформа-катапульта, с которой уходит чуть не вертикально вверх встречный самолёт на Москву и с которой через секунды с лёгким толчком стыкуется самолёт-ракета из Москвы. Платформа мягко тормозит у берега Амурского залива. Весь путь от аэровокзала на Ленинградском проспекте Москвы до аэропавильона на Первой речке Владивостока занял менее получаса! Ошеломлённые пассажиры, не веря своим глазам, выходят на оледенелый перрон. Всё вокруг покрыто слоем блестящего смертельно опасного сплошного льда. Накануне здесь прошёл субтропический, естественный для этих широт, ливень, который тотчас замёрз весь на земле после неестественного для широты Сухуми, но вполне легитимного для Советского Дальнего Востока внезапного двадцатиградусного мороза с ураганным ветром. Всё тотчас обледенело, включая аэропорт Озёрные ключи от диспетчерской кабины до каждого кустика около всех вздётно-посадочных полос, остекленевших за какой-то час до такого состояния, что их никакой техникой за неделю не очистишь... Оледенели провода и рельсы, всё, кроме прогретого мощным двигателем чёрного покрытия взлётно-посадочной платформы на магнитной подушке на эстакаде, с которой ветер сдувает и снег и дождь ещё до льда. Такой транспотной системе воздушных сообщений погода до лампочки! Вот это - порядок! - радуется Евгений, волоча свою сумку к автобусу с надписью его туристического маршрута "Из зимы - в лето". Автобус, беспрерывно скользя юзом-боком при малейшем торможении, устремляется к Морскому вокзалу. Сквозь круговое застекление Евгений любуется "советским Сан-Франциско", который возник в андроповскую эпоху из беспочвенной мечты времён унылого хрущёвского безобразия. В ураганную морозную ночь
светятся редкие окна. На фоне одного из них он видит вдруг показавшийся ему до боли знакомым силует женщины. И сразу исчезает оледенелый город за окном, властно вторгается в сознание запах цветущих акаций, тёплой степной пыли, юного женского тела. На губах привкус соли и вишен. На ослепительном, словно белом асфальте тёмные тени деревьев. Эти же тени переходят на белые стены домов. Кажется, что на приморском ветру качается вся Одесса, которая самозабвенно нежится в летнем зное. Улица пустынна, только лёгкое душистое дыхание и стук каблучков по асфальту радом с тающим от желания Евгением. Он опускает глаза и видит этот качающийся пятнистый асфальт и неправдоподобно стройные загорелые ножки Светочки. Её горячий гладкий локоть на его крепкой ладони, удивительная застенчиво-вызывающая улыбка на розово-коричневом узком лице с блестящими горячими чёрными глазами под тонкими от природы густыми бровьями, которые иная девушка делает часами. Её не отрывающиеся от его лица глаза мгновенно меняют выражение от каждого поворота его мысли и речи. Она - провинциальная студентка, он - столичный аспирант в командировке. Она знает от общих знакомых, что в Москве его ждёт невеста, дочь высокопоставленного чиновника, а потому ни на что не претендует, кроме как на счастье хоть лишнюю минуту побыть с ним. Он старше её на пять лет, что в таком возрасте - вечность. Её поражает солидная окаменелость его лица, трубка, немногословие, сдержанность, самоуверенность. Она впервые в жизни имеет возможность высказать своё мнение по любому вопросу перед уважительным, вдумчивым и молчаливым собеседником. О, это совсем не экспансивные, немного истеричные и обидчивые мальчики её круга! Как мягко, ненавязчиво и убедительно он поправляет её, если она сморозила глупость, как все восемнадцатилетние, предварительно дав ей возможность эту глупость ему изложить с таким благожелательным и серьёзным вниманием, будто не слышал никогда ничего умнее и интереснее!.. После такой поправки она на всю жизнь сохраняет твёрдое убеждение, что всегда думала именно так, как он только что сказал. Он учит её красиво по-женски курить сигарету, выколачивая одновременно о каблук свою трубку. Он о чём-то долго и серьёзно беседует с базарным калекой-нищим, присев перед ним на корточки. Для неё каждый день с ним - свершение, событие исключительной важности, ради которого она вообще жила до сих пор. Она не подозревает о мучительной тяжести, преследующей его все эти недели с ней, пока она в своём купальнике любуется в Аркадии его мощным торсом. Она не смеет и думать о его чувствах к ней накануне его собственной твёрдо оговоренной свадьбы. А Светочка вызывает у него чувство даже не любви, а благоговения, как перед неожиданно овеществлённым высшим существом. Она вообще не выглядит современной девушкой - она словно посланец средних веков. А он на пляже говорит с ней о Мантене. Надо же - в купальниках, когда у любого из её мальчиков только одна мысль - добраться в волнах до запретного, хоть на мгновение - они говорят о Ларошфуко и Эразме Роттердамском. Она поражена, что он не удивлён и не восхщён её познаниями! Надо же, словно все прочие его женщины... Или... Или это норма в его столичном кругу, и только в Одессе Свету считают такой удивительно образованной? Да и кто считает? Подруги, которых интересуют только наряды? Бабушка с дедушкой, которые говорят только о болезнях или её южные мальчики, глядящие ей не столько в глаза, сколько за пазуху, пожирая глазами её здоровое полноватое тело женщины, а не спортсменки? Это в Свете нравилось и Евгению больше всего. И куда надо он заглядывался на пляже, просто умел это делать незаметно, свозь очки с зеркальными стёклами. Он вовсе не был пресыщен или восхищён московскими красавицами, как думала она. И вовсе те не любили, если и умели, говорить на философские темы. Тем более на фоне прудов Серебрянного Бора со своими синеватыми, пупырчатыми северными телами... Его невеста, с её потрясающим бюстом, была исключением из того правила, что девушки его круга, пожалуй, в массе некрасивы. И не умны впридачу... Со Светочкой же он отдыхал душой, находя при ней красоту во всём, даже в заблудившемся в коре дерева муравье. Как-то, взяв в руку её повёрнутую в нему крепкую, благородно сухую ладошку, он сказал: "Удивительная у вас линия судьбы: всю жизнь вы будете счастливы с одним, но любить будете другого..." "Где эти линии?" "Вот и вот." "Но они же встретятся, - счастливо расцвела она своей застенчивой улыбкой. - Смотрите, через много-много лет, но линии опять пересекаются..." Потом была неизбежная в каждой драме сцена прощания. Он видел своё отражение в стекле вагона, своё медальное лицо сорокалетнего, хотя ему не было и тридцати. А за окном - её, загорелую, в белом платье без рукавов, уже