тиснением - наследство крупного советского работника. Всё это семейное великолепие и было взаимной платой Юлии и Евгения за их специфические семейные отношения. О прежних хозяевах этого родового гнезда напоминала большая фотография, где отец Юлии был вторым планом в сцене рукопожатия Хрущёва и Кеннеди где-то в Швейцарии. Товарищ Горский не пережил второго инфаркта после очередной чистки 1996 года. Накануне рокового приступа он как раз искренне и снисходительно сочувствовал иммигрантам из рухнувшей без русской алии чужой страны - такого недолговечного бывшего Еврейского государства... Искусственный брак, думала про Израиль перед его крахом Юлия, основанный, как у нас с Женей, не на взаимной любви, доверии и преданности, а на страхе и всеобщей неприязни, может окончиться только катастрофически. Вот и мы с моим благоверным так же плохо кончим, как этот чуждый нам бывший Израиль!.. Без шубки, парика, сапожек, в небрежно завязанном секесь-накесь домашнем халате эффектная дама, какой мы только что представили себе Юлию, стала похожа на любую нашу соседку. Без накладных ресниц (в специальную шкатулку), без маски на лице и выверенных плавных жестов опрощённая до полного безобразия Юлия совершенно плебейским движением плеснула в стаканчик из бутылки, рывком с кхеканием опрокинула водку, прополоскав ею рот (видел бы этот вшивый сноб!..), закусила долькой чеснока, намеренно громко отрыгнула (она одна!), оторвала зубами кусок ненарезанной селёдки прямо из спинки рыбы, плеснула, о ужас, после водки-то! коньяку в тот же стаканчик и заела его, представляете, солёным огурцом, взятым прямо руками из банки чуть не по локоть в рассоле, и отгрызанной распахнутой пастью луковицей, коньяк-то! Мало того, хотите верьте, хотите нет, она, с намеренным грохотом опрокидывая стулья, развратной походкой пьяной публичной женщины, прошла к тахте, любовно покрытой бело-серебристым неприкосновенным сирийским покрывалом и, сволочь такая, плюхнулась прямо немытой пьяной рожей на этот снежный покров, к тому же с ногами - а ведь она одна, наконец-то в этом вечно переполненном чёрт знает кем, как их там зовут, этих гадов-родственичков, доме!.. Протирает сейчас сейчас специальной бархоткой наши прощальные фужеры, с неприязнью думает в это время Евгений. Высокообразованная скотина, псевдоцивилизованный плебс с придурью, свинья в дорогом дефиците... Перед внутренним взором возник вместо снежного пейзажа за окном их собственный после смерти Горского дом с минимальным огородом, без сада среди подмосковных сосен и елей, их подержанный вишнёвого цвета широкий приземистый "форд", купленный по случаю вместо с трудом проданных "жигулей". Чтобы было как дома и на работе - удобно и уютно. В рамках наконец-то установленного в семье и в стране железного порядка - основы основ человеческого бытия. Чтобы никак не зависеть от случайностей. Как вот эта электричка: задумали её чуть не сто лет назад вот с этой скоростью и железной надёжностью, запустили на железную дорогу и свистит себе она, извиваясь среди лесов и полей точно по раз навсегда установленному расписанию, в любую погоду, крошит к чертям собачьим гололёд на рельсах, взрывает красным бампером сугробы на полотне. Плевать ей на все капризы погоды в рамках этих рельсов, установленного порядка в чудом во-время удержанной на рельсах великой северной державе. Положенное число минут и секунд, и вот они - огни столицы внутри железных кружев неизменного сотню лет вокзала. Вокруг мокрая толпа и, надо же, многие куда-то с лыжами. Вязанные шапочки, женский смех, толчея и давка, которой так благополучно лишены здравомыслящие жители пригородов. По привокзальной площади идёт высокий человек с дорожной сумкой через плечо. Всё на нём импортное, хотя отечественное в последнее время ничуть не хуже. Но у него, у них - всё ещё и импортное впридачу. Всё куплено по блату, как ни опасно быть нынче в блатной среде, но так уж воспитан Евгений. Даже на отечественный уникальный туристический маршрут билет у него куплен по блату. Блат сильнее Совнаркома, шутили отцы-основатели "Империи зла". Блат сильнее нас, шутили всесильные гэбэшники андроповской эпохи, смирившиеся с бытовым неистребимым злом. Евгений смотрит на себя со стороны и самодовольно улыбается. В свои тридцать пять при росте сто восемьдесят три и весе восемьдесят шесть он сохранил юношескую фигуру и подвижность. Позади университет, аспирантура, защита кадидатской, выигранный конкурс на должность завлабораторией Института прикладной математики. Это для довольно приличного оклада. Хобби же и источник доходов у него другой. Оно же - входной билет в царство дефицита товаров и услуг. Как известный в узком кругу фотограф-художник, он востребован для неких специфических
портретов. Особый доход ему приносят тайные сеансы, когда ему позируют ню дамы света и полусвета. Это же источник не только смертельного риска, но и бесконечных мук. Ограничив себя рамками железного порядка, он может только созерцать чужие женские прелести, иногда рискуя прикоснуться к гладкой коже, чтобы поправить на натуре не туда закинутую ножку или ручку. Натурщицы, как правило, - жёны кое-кого, хранят имя своего фотографа в тайне от ревнивого мужа, но не от завистливых подруг. Евгений не раз был почище Штирлица на грани провала, особенно, когда очередная юная и прекрасная жена гэбэшного генерала попала на обложку "Плейбоя". Генерал бил её по всем доступным теперь каждому мужчине в мире великолепнам белым округлостям до тех пор, пока она не выдала, кто переправлял негативы в Америку. Всех заложила несчастная красотка, кроме мужественного своего фотографа с таким медальным тяжёлым лицом, такой сладкой дичинкой в шалых глазах и таким мужскими морщинами на щеках, похожими на турнирные шрамы. В тайные фотографы попал выданный первым безобидный фарцовщик, так и не понявший, за что он мотает такой почётный срок. В конце концов, он проникся к себе таким уважением, придумал себе такую неслыханную биографию, что вышел из тюрьмы авторитетом. А неприступный до того истинный фотограф уже через пару месяцев, когда на чужой жене "всё зажило, как на собаке", обрёл, наконец, с ней свой альков... Дамочка оказалась не только профессионально битой, но и по-чекистски настойчивой. И была вознаграждена! Застоявшаяся, загнанная вглубь страсть несчастного Жени проявилась таким для неё мощным гейзером, что юная генеральша готова была стократ стерпеть что угодно от грозного мужа. А тот, вечно занятый поисками происков, и предположить не мог, на какой риск способна пойти настоящая женщина ради такого любовника. Та ещё попалась нам на глаза боевая подруга, да ещё чекиста! Фи, ну как ей не стыдно! Пока он на незримом фронте, эта... Даже писать о ней как-то противно... было бы, не будь она так хороша собой... А как там эта наша хитрожопая Юлия с её местью? Она, конечно, немедленно почуяла недоброе, но было поздно. И так ей, этой, как её там, Юлии, между прочим, и надо, по нашему козлиному мнению. В конце концов, больше всех себя же и наказала, не правда ли? Своё главное достояние оставила без комплектующего изделия и рада. Будто у других нет того же, что она от мужа прячет, дура набитая... И вообще я вам вот что скажу, между нами, девчонками... Если уж мстить кобелино-изменщику, то не в такой же мазохистской форме. Лишить себя всего единственно ценного в жизни ради его мук! Ну не дура ли? Да профукай ты все его сбережения, а потом и зарплаты, радостно подставляя ему же свою суть каждую ночь, вот это будет месть! И себе удовольствие, и ему в убыток. Да у него после первых долгов вообще и ответный узел завяжестся, и ничего путного не шевельнётся. Всё же не так обидно будет, как при полной боевой готовности его главного калибра, как говорят у нас на флоте. Вот тогда-то ты, подруга, и ищи себе, к тому же, чужого кобелино своему самотопу на замену. То-то, Юленька, дурочка ты моя. Сисечки она от мужа прячет и рада, надо же! А он другие, ещё лучше, нашёл - и ещё больше рад. Ещё и фотографирует их со всех сторон обоим подлым голубкам на радость. Найдёшь такие снимки случайно - чем тебе ещё отомстить, а?.. За площадью Евгений занял очередь к маршрутке. Косыми плотными зарядами сыпал густой снег, за которым то исчезало, то появлялось семидесятиэтажное серое стеклянное облако - одно из новых циклопических зданий андроповской Москвы. Машины шипели паром раскалённых двигателей по пояс в снегу. Пешеходы с чавканием выволакивали ноги из растущих на глазах сугробов. У пассажиров, сгибающихся у входа в двери такси, были залепленные снежной массой спины. Оттаяв, пальто порождали в салоне кислый запах прелой шерсти, по которой сползали на сидения сосульками снежные пласты. Внутри аэровокзала была привычная бесконечность потолка, переплетения слепящих ламп, запах кофе, духов, прелой одежды и недочищенных туалетов. В России можно установить любой порядок, кроме чистых туалетов, подумал Евгений, выглядывая свободное место среди тысяч переполненных людьми и вещами кресел. "Мело, мело по всей земле, во все приделы..." Вся исполинская бескрайняя страна исчезла вдруг с экранов наблюдателей со спутников в этой вселенской метели. "Вниманию пассажиров. Вылет рейса... задерживается до... Рейс... до..." И так до бесконечности. Такой-то рейс до стольких-то туда-то. Снегопад по всем городам и весям, самое пакостное время - начало зимы. На аэродромах ревут машины, но ещё пуще ревёт метель, торопливо занося только что расчищенное пространство. "Мама... дай, дай... Чшшш, чшшш... Ну, мама, когда мы полетим? Задерживается...