Когда Гиззо, наклонился к ведьме, она плюнула ему в глаз:
Я прокаженная, доминиканец! Слышишь? Ровно через три года у тебя отвалится нос, а красивое личико превратится в морду зверя. От проказы нет спасения.
С этой минуты Джиорджина не замолкала ни на мгновенье. Она то выла, то рычала тигрицей, царапая воздух когтями, то хохотала от радости, забыв о железе, разрывающем утробу на куски:
Ты сдохнешь, пес!
Отвечай!
Будешь выть перед смертью, как я!
Механик сказал:
Антонио, я проверил грушу. Она действует безотказно. Жаль, что ведьма превратилась в волчицу.
Она не созналась.
Дай мне чертовку на ночь. Утром она будет кротка и, как папа римский, благословит ближнего на здравие и любовь.
В этот раз Чезаре применил усовершенствованную «защиту колыбели».
Он посадил дьяволицу на бревно, выструганное в виде клина. Даже у бывалых палачей нервы не выдержали, когда механик прокатил ведьму вдоль станка.
Три дня Джиорджина, подвергнутая новой пытке, вопила, как перед смертью. Кол, всаженный между ног, соединил вагину с аналом.
Для колдуньи такая пытка пустяки, объяснил механик.
Но «защита колыбели» так и не вернула ведьме разум.
Что только с ней не вытворял мастер пыток!
Жег паклю на голове, запускал жужелиц в уши, купал в ледяной воде, ведьма, беспрерывно тянула на одной ноте:
Сдохни, пес, сдохни! Убейся, утони! Проказа уже внутри! Проказа съест твои кости! Проказа снимет с тебя кожу!
Рассудок к ней так и не вернулся.
Судейский лекарь, поднаторевший в восстановлении здоровья еретиков перед походом на костер, в этот раз беспомощно развел руками:
Медицина бессильна. Одержимость не пройдет.
Мы не сможем отправить сумасшедшую на костер, задумался главный инквизитор.
Но мы можем зашить ей рот, связать и нахлобучить на рожу веселый колпак, подсказал механик.
Джиорджина стала первой венецианской ведьмой, которой Гиззо подписал смертный приговор.
2. Давай, Чиэра, давай!
Сначала невидимый любовник сдирал с ведьм бумажную одежду, обнажая запретную плоть. Вслед за этим от жарких поцелуев на коже расцветали алые бутоны, и огненные удавы оплетали плечи, бедра и шеи.
Ведьмы вопили, извиваясь на полыхающем ложе, пока дьявольский пест изнутри испепелял вредоносные лона.
Чем меньше на земле женщин, тем меньше голода и нищеты. Голод главная причина смуты.
Любая роженица подозрительна. Неизвестно что от нее родится на свет.
Любая повитуха преступница. Родовые муки есть приговор дочерям Евы. Они должны страдать. Да будет им по заслугам!
Мир грешен, благодаря женщинам. И даже новорожденные девочки подлежат особому наблюдению. Неизвестно которую из них изберет Сатана в свою рать.
Стойкое отвращение к женщине, как к предмету греха, возникло у двенадцатилетнего подростка, когда он застал мать с хозяином богатого магометанского
дома, где она служила прачкой.
Однажды среди выстиранных полотнищ белья, халатов и шальвар, развешанных под солнцем, мальчик услышал настойчивый мужской голос:
Давай, Чиэра, давай!
Мальчик раздвинул простыни, и сердце оцепенело.
Мать стояла на коленях перед хозяином, задравшим полы халата, и обнимала руками его голый зад.
Заметив сына, блудница нахмурила брови, молча приказывая: «Уйди!»
Мальчик остолбенел от страха. Увидев на лице матери молочную струю, он бросился прочь.
Магометанин оттолкнул мать:
Придушу щенка!
Беги, сынок! Беги! мать еле поспевала за ними.
Антонио не помнил, как добежал до косы, как прыгнул в гнилую лодку. К счастью, он быстро бегал, успел далеко отчалить от берега, и камни, брошенные вдогонку, бесполезно пускали круги на воде.
Мальчик видел, как стремительно уменьшались две фигуры на берегу, как стенала и плакала мать, но вернуться не смог. Весел в лодке он не нашел, а плавал неважно.
Море кишело акулами, плавники сверкали над волнами, стая собиралась атаковать утлое суденышко.
Несколько раз лодка дернулась от крепких укусов, и мальчик распластался на днище, твердя, как молитву:
Умри, Чиэра. Ты мне больше не мать!
Очнулся он далеко от берега, лежа в лодке, доверху заполненной водой.
По лицу стучали струи дождя, волны вздымались гребнями, сверкала молния.
Если я выживу, то убью свою мать, поклялся мальчик, вычерпывая пригоршнями воду.
Высокая волна подхватила и перевернула утлое суденышко.
Антонио приготовился к худшему, но вдруг почувствовал, как его ноги коснулись земли. Его ударило о прибрежные камни, он смог подтянуться, вцепиться в кромку скалы и удержаться от удара догоняющей высокой волны.
Он долго брел по отмели к берегу, а волны опрокидывали худенькое тело, норовя унести обратно в море.
Он шел, пока не упал.
Монахи александрийского доминиканского приюта обнаружили бесчувственного мальчика в песке, привели к себе, растерли холодное тело, напоили горячим супом и вином.
Кто, ты, отрок, какой веры?
Антонио без утайки рассказал о бегстве из дома, о матери, о магометанине, об увиденном грехе. Он умолчал лишь о клятве, которую обещал выполнить в случае своего спасения.
Его очистили и приняли в монастырь.
Расскажи снова про мать, надрывались от хохота монастырские братья, кривляясь и двигая бедрами, пока новый послушник, скрывая слезы под одеялом, шептал то ли Всевышнему, то ли Сатане: