Глеб онемел.
Следом за красавицей неторопливо шла девочка лет двенадцати, одетая точно так, же как и сама хозяйка дома, только декольте в капоте было заменено прямоугольным вырезом. И похожа девочка была на неё в точности те же ярко-алые губы, те же матовые зубы за ними, тот же точёный обвод лица, те же светлые волосы с каштановым оттенком. Казалось по лестнице за хозяйкой спускается её маленькая копия. Слепой догадался бы, что это мать и дочь. Только глаза у взрослой красавицы были карими, а у маленькой серыми. Должно быть, в отца глаза удались, подумалось Глебу, но он даже не обратил внимания на глупость этой очевидной мысли.
Я слышала, как пан Кароляк представлял вас моим гостям, пан Невзорович, сказала, улыбаясь, хозяйка дома. Приятно видеть в моих стенах столь храброго и великодушного юношу. Прошу располагать моим гостеприимством без стеснения. Познакомьтесь (она повела рукой в сторону девочки дочь стояла на две ступеньки выше матери и с любопытством разглядывала Глеба) моя младшая дочь, Цели́на Шимановская.
Восхищён, поклонился Глеб. Восхищён красотой как матушки, так и дочери. Готов быть кавалером
Слов Глеба были прерваны многочисленными смешками, прокатившимися по залу, и он смутился, сообразив, что в кавалерах у матери и дочери вряд ли есть недостаток.
Смущение разрядилось, когда Олешкевич весело воскликнул:
Пани Мария, может быть, вы сыграете нам какое-нибудь своё новое сочинение?! Я думаю, несправедливо, что в Германии, Швейцарии и Италии их уже слышали, а мы, ваши земляки в чужом городе ещё нет!
Окружающие приветственно зашумели, захлопали в ладоши слова пана Юзефа понравились
всем.
Шимановская не стала жеманиться и отнекиваться видно было, что музыка для неё истинное удовольствие. Она неторопливо прошла к стоящему в углу зала фортепиано, откинула крышку, взяла несколько нот и удовлетворённо кивнула настраивать инструмент не требовалось. Кароляк торопливо подставил к фортепиано табурет, пани Мария присела и бросила пальцы на клавиши.
Музыка плыла по залу, а Глеб вдруг вспомнил урок в корпусе, когда кадеты танцевали под полонез Огинского. За окнами в свинцовых переплётах наваливалась на город синими сумерками сырая питерская зима, а ему казалось, что там на самом деле леса и болота, подёрнутые пеленой зимней литовской вьюги.
В корпус Глеб возвращался уже в полной темноте. В фонарях плясали бледно-жёлтые языки масляного пламени, на площадях горели костры, сложенные из обломков брёвен (остатки разрушенных недавним наводнением кораблей и домов) погреться запоздалому прохожему в сильный мороз. Цокали копыта по мёрзлой заснеженной мостовой, фаэтон покачивало на булыжниках брусчатки, кучера покачивало в такт.
У въезда на Исаакиевский мост Невзорович повернулся лицом к Кароляку, который зябко кутался в меховую полость.
Спасибо, серьёзно сказал Глеб. Очень интересные и приятные люди.
Особенно пани Мария и панна Цели́на? поддел Габриэль.
Не без того, согласился Невзорович смущённо и весело. Но и пан Олешкевич и другие
То ли ещё будет, дружище, то ли ещё будет, загадочно пообещал Габриэль.
2
Котёнок был худой и неприглядный. Короткая серая в тёмную полоску шерсть свалялась и торчала клочьями, прикрывая там и сям небольшие пятнышки лишая. Он жался в углу парадного, крупно дрожал (в парадном было холодно печи, должно быть, были не топлены с утра), глядел на людей круглыми испуганными глазами и пискляво мяукал.
Опять подкинули, сказал Габриэль, остановившись перед лестницей. В голосе его послышалась усмешка, и Глеб, тоже остановившись, посмотрел сначала на котёнка сочувственно, потом на Кароляка удивлённо, не понимая насмешки в его словах.
Опять? переспросил он.
Поймёшь, немногословно ответил Габриэль, поднимаясь на одну ступеньку. Идём, чего остановился?
А котёнок как же? мигнул Невзорович в недоумении.
Не беспокойся, о нём найдётся кому позаботиться, сказал Габриэль всё с той же улыбкой, которая, между тем, нравилась Глебу всё меньше и меньше. Но он тут же задавил в себе это мгновенное чувство пан Адам отзывался о Кароляке хорошо, значит, его, Глеба, впечатления дело десятое. Наносное. То, что должно исчезнуть при дальнейшем знакомстве.
По лестнице поднимались не спеша.
Мы не позвонили в дверь, вспомнил вдруг Глеб, приостанавливаясь на очередной ступеньке, но Кароляк только отмахнулся:
Не надо. Пан Юзеф не любит церемоний и всегда настаивает, чтобы заходили попросту.
Пан Юзеф интересный человек, сказал Глеб задумчиво, вспоминая знакомство с Олешкевичем в салоне Марии Шимановской.
Чрезвычайно, охотно согласился Габриэль, и на этот раз в его улыбки не было ни тени насмешки, так не нравившейся Невзоровичу. Ты, наверное, не слышал, но он предсказал наводнение, то самое, время которого ты со своими друзьями-москалями совершили столько подвигов.
Насмешка проснулась опять, но на этот раз она была незлая, и Глеб не стал обижаться. Да и к чему не хотел же ведь Габриэль на самом деле посмеяться над ним или его оскорбить. Не с чего же?
Каким образом? несколько оторопело спросил Глеб, пытаясь догнать широко шагавшего со ступеньки на ступеньку Габриэля. Тот в ответ только молча пожал плечами должно быть, и сам не знал, каким образом Олешкевичу удалось такое.