Познакомься, дружище, повёл меж тем, рукой Кароляк в сторону Невзоровича. Это мой хороший приятель, Глеб Невзорович, шляхтич герба Порай из Литвы.
Говорили по-польски.
Глеб, позволь тебе представить Ромуальд Шимановский, сын хозяйки дома и старший мужчина в доме сейчас.
В голосе Кароляка помимо покровительства прозвучала вдруг странная, едва заметная насмешка как раз тогда, когда он назвал Ромуальда старшим мужчиной в доме так, словно он знал об этой семье что-то потаённое.
Ромуальд нахмурился.
Рад служить, торопливо, чтобы замять возникшую неловкость, пробормотал Невзорович, делая шаг вперёд, и Ромуальду невольно пришлось ответить тем же.
Глеб проговорил он озадаченно. Это ведь православное имя, не так ли?
Моя семья принадлежит к греко-католической церкви, пояснил Невзорович, оттаивая, наконец, от неловкости, и Ромуальд, согласно кивнув, приглашающе повёл рукой в сторону зала:
Witamy panowie[2]!
О, я вижу знакомых! оживился Кароляк, подходя к группе у стола (Глеб неотрывно следовал за ним). Панове, прошу внимания, хочу представить вам нашего земляка, так же, как и мы, несчастливой судьбой заброшенного в этот холодный город Глеб Невзорович, герба Порай! Отчаянная голова, во время недавнего наводнения спас пятерых москалей и нашего великого Адама Мицкевича, светило нашей литературы!
Раздались одобрительные возгласы, на Невзоровича уставились через монокли и лорнеты, поверх вееров. Глеб вспыхнул, краска залила щёки, стало жарко ушам.
Собственно, господа, Габриэль преувеличивает, забормотал он, путаясь в словах под доброжелательными и любопытными взглядами. Всё было не совсем так и даже совсем не так
Он запнулся и умолк. Кругом посмеивались.
Расскажите же, предложил, улыбаясь Ромуальд Шимановский.
На самом деле я был не один, смущаясь ещё больше ответил Глеб язык, наконец, перестал быть окостенелым, и речь Глеба обрела связность. Со мной было двое товарищей
Москали? неприязненно спросил Кароляк, и эта неприязнь вдруг остро уколола душу Глеба. И ведь переспрашивает, хотя сам прекрасно знает, кто со мной был, подумал Невзорович он сам рассказал эту историю Кароляку в том трактире на Мойке. Не напрасно ли? Он насупленно кивнул в ответ на слова Габриэля и продолжал:
Мы действительно помогли выбраться из затопленного
подвала нескольким людям корпусной прислуги. А Мицкевича ни я, ни мы не спасали скорее уж наоборот, и пана Адама и нас с друзьями спасли с постамента лейтенант Завалишин и русские матросы.
Кароляк в ответ на слова Глеба пренебрежительно отмахнулся, словно все возражения Невзоровича не стоили и выеденного яйца, и его по-прежнему следовало считать главным спасителем пана Адама.
Остальные слушали рассказ Глеба с каменными лицами, словно он рассказал бог весть какую скабрёзность, неприличную в приличном обществе. Было видно, что им слова Невзоровича особого удовольствия не доставили. И только двое слушали его с неприкрытым восхищением сын хозяйки Ромуальд и стоящий рядом с ним сухопарый остроносый мужчина невысокого роста в жемчужно-сером сюртуке он даже притопывал носком штиблета по паркету в местах рассказа, должно быть, показавшихся ему особо интересными.
Когда Глеб умолк, остроносый порывисто шагнул к нему и протянул руку:
Браво, юноша, браво! воскликнул он, не обращая внимания на каменные лица и кислые усмешки окружающих, от которых Глеб чувствовал себя не в своей тарелке, словно он высыпал перед людьми на стол кисет добытого им в разбойничьей пещере золота, а оно оказалось глиняными черепками. Возглас остроносого всё же польстил его самолюбию, утешил. А тот продолжал трясти руку Глеба. Позвольте представиться Юзеф Олешкевич!
Как? Глеб даже восхищённо попятился.
Вот как, вы меня знаете? удивился Олешкевич, уставившись на Невзоровича своими выпуклыми карими глазами, и наконец выпустил его руку. Но откуда?
Да кто ж вас не знает? восторженно ответил Глеб. Тем более, среди виленцев!
Пан Юзеф польщённо улыбнулся, словно вспоминая что-то должно быть, возникла в памяти виленская юность.
Да протянул он с теплотой. Виленский университет, alma mater nostra видывал я потом и Париж, и Дрезден, и Петербург вот теперь но там, в Вильне, я был дома
От пана Юзефа исходил странноватый запах, едкий и лёгкий, но всё-таки ощутимо заметный, знакомый, но Глеб почему-то никак не мог его опознать.
Но Олешкевича прервали неожиданно, хотя и не грубо.
Прозвенел весёлый голос женское меццо-сопрано:
Однако, господа, я вижу у нас новое лицо
Сказано было так же по-польски, как и всё остальное в салоне до того. Головы всех, кто был в зале, разом повернулись к лестнице на антресоли. «Мама», весело выговорил Ромуальд он не только голову повернул в ту сторону, он поворотился весь, одним цельным движением.
По лестнице спускалась, едва касаясь перил кончиками пальцев нет, ей богу, фея! Лёгкая, стройная фигура в бледно-зелёном, в тон обивке на стенах, шёлковом капоте с открытыми плечами глубокое декольте, белые короткие рукава с пуфами, бордовый невесомый берет неизвестно каким чудом держится поверх светлых, с лёгким каштановым оттенком волос, поверх прекрасных покатых плеч газовая мантилья цвета слоновой кости. Изящные шагреневые туфельки цокали по ступеням лестницы подбитыми каблучками.