До смерти поэта оставалось два года. Глядя из безвременья на этот простой факт; на скопившихся в амфитеатре шумных студентов и зевающих красноармейцев, чинных нэпманов, притулившихся в партере, и цвет котловской интеллигенции, мерцающей
стеклами пенсне, случайный зритель мог бы подумать, что все было предрешено уже тогда. Душа русская, словно отравленная печоринским фатализмом, склонна видеть проявление судьбы и в брошенном студентом яйце, расквасившимся в метре от поэта, и в гневе последнего, что принялся отчитывать со сцены хулигана, попытавшегося столь глупо сорвать выступление. Радость толпы была всеобъемлющей, ведь вместе поэта они увидели такого же человека, смешного в гневе, а, значит, им и самим со спокойной совестью можно и дальше оставаться глупыми и смешными. Выводимый из театра хулиган испытывал странное удовлетворение, ведь Есенин был отомщен, а цена мести смехотворна: одно тухлое яйцо, украдкой утащенное с кухни. Идол упал с парохода современности: показал, что он всего лишь человек, а люди смертны и смешны.
После выступления три молодых литератора в нерешительности замерли у гримерки. Дверь была приоткрыта, и косой луч света лизнул одного из них по лицу, заставив последнего оробеть еще больше.
Владимир Владимирович, к вам можно? робко спросил облизанный солнцем, просунув голову в приоткрытую дверь,
Нет, нельзя. последовал решительный ответ и мгновением позже уже более мягким голосом. Ну, коль уж пришли, так вползайте.
Поэт выглядел уставшим, но просьбу коллег выслушал с интересом. Он сидел, подперев рукой лицо и вытянув ногу. На брючине красовалась желтая клякса злополучного желтка. Просьбу свою посетители изложили деликатно, заранее предупредив, что отказ поэта их ничуть не обидит, ведь они знают, насколько он занятой человек. Если бы кто-нибудь из троицы рискнул оторвать взор от собственных ботинок, то они увидели бы, что поэт улыбался.
Хорошо, выступлю. наконец сказал он. Завтра вечером вас устроит?
Просители переглянулись и, сияя как начищенные пятаки, покинули свое божество.
Морозный воздух, холодными иглами щекотал внутренности, пока поэт неспешно шел по вечерней набережной, думая о том, сколько писателей, художников музыкантов и поэтов сейчас вели битву со смертью, пытаясь обессмертить свой разум, мысли и чувства, сохранить хотя бы несколько жалких крупиц себя для вечности. Побеждал ли кто-нибудь в этом битве хоть раз? Победит ли он?
На мосту стоял человек, недвижимо и непоколебимо, так что поначалу поэт подумал было, что это фонарный столб. Незнакомец стоял, облокотившись на перила, и на черном его пальто словно погоны выросли два маленьких сугроба.
Замерзнете. сказал поэт.
Боюсь, мне это не грозит. ответил незнакомец.
Закурить не найдется?
Я не курю.
Маяковский подошел и встал рядом. Что сказать, он не знал, и потому посмотрел туда же, куда смотрел прохожий. Черная толща льда чуть светилась, жадно ловя огни с набережной.
Темно здесь как-то, немного солнца бы не помешало. сказал поэт.
Солнце вернется. вдруг сказал незнакомец.
Простите?
Ему не нравилось светить, но он светил, даже когда не хотел этого, хотя не думаю, что вам бы понравилось, если бы он нагрянул к вам в гости. Солнце вблизи не светит, а сжигает. И все-таки без солнца мы никто.
Поэт недоуменно покосился на странного молодого человека, словно сомневаясь в его душевном здравии. Однако было в нем нечто такое, что заставило его остаться. Ему было жаль незнакомца, но как помочь его горю, он не знал.
Ах, это вы про стихи. Открою вам секрет: светить может любой, разве я не об этом писал?
Незнакомец обернулся и внимательно посмотрел на собеседника.
Уже поздно, наконец сказал он. Идите смело, я не покончу с собой.
Смотрите у меня. погрозил поэт пальцем, прежде чем покинуть этого странного гражданина.
Вернувшись в отель, Маяковский лег и заснул как есть, и не думая раздеваться, и всю ночь ему снилось солнце, что обещало его навестить.
В переполненном зале пединститута было душно словно в печи. Пускали бесплатно и потому желающих оказалось столько, что вахтеру пришлось таскать с первого этажа еще некрашеные скамейки, хотя половина присутствовавших впервые услышала о том, что есть такой поэт.
Поднявшись на сцену, товарищ Маяковский, словно почувствовав это, представился. Веселая решимость озарила его лицо. Сняв пальто, он поправил желтый свитер и повернулся в публике.
Здравствуйте, я Маяковский. прогремел звучный голос.
Примечание к части
Еще цезарь писал о том, что кельты верили в переселение душ, и история моих героев вдохновлена этой верой, все-таки они родом из тех же мест. Хотя сейчас и кажется, что все плохо и надежды больше нет, стоит лишь перевернуть страницу, и начнется новая глава.
И в этой новой главе Мерлина и Петра вы узнаете под другими именами, а им самим представится шанс искупить ошибки прошлого, став лучшими версиями себя: https://ficbook.net/readfic/7384499