Но жребий есть жребий. И уже ничего не изменить.
* * *
К поселку Бусинка подходила уже вечером.
Темнота не спешила заливать небо, и оно всего лишь выцвело и стало серым, а не сияюще-синим. От плещущегося за скалами моря тянуло прохладой. Бусинка зябко передернула плечами. Скорее бы добраться до дома, развести огонь и заварить собранных душистых листьев, согреться ароматной жидкостью, прикусывая кусочек сахара...
Вот она, паршивка!
Крепкие руки зло ухватили за плечи, и она громко заверещала, вслепую отбиваясь от нападающих, чувствуя, как на ноги поспешно натягивают мешок. На руках ловко защёлкнулись тяжёлые металлические браслеты в голове молнией полыхнуло воспоминание о кузнеце, который ковал эти особенные браслеты, оставив все прочие дела точно так же, как и другие поселенцы, он хотел поскорее завершить всё, связанное со страшным днём года и начать жить заново.
Нет-нет-нет, закричала Бусинка, чувствуя, как от металла на запястьях холод растекается по коже, проникает в кровь и достигает сердца. Вы не можете, это неправильно, был же жребий! Жребий!
Её отчаянный крик оборвался, заглушённый матерчатым кляпом, сунутым в рот, тело несколько раз крест-накрест перехватили верёвки, больно впившиеся в кожу и наверняка оставившие бы ссадины, если б не мешковина.
"Нет! Только не со мной!"
Ужас раскалил лицо, налил пульсирующей кровью щёки, глаза были словно засыпаны колючим песком. Кошмар неизвестности, что она пережила ещё с утра: миновавший её, прошедший рядом, чуть коснувшись ледяным дыханием, но так и не задевший чёрным крылом был благополучно забыт уже к полудню, как вдруг вернулся и вцепился в неё стальными когтями, раздирая в клочья разум.
"Как же так? Как же так?!"
Бусинка отчаянно билась в руках похитителей, извиваясь всем телом, но звонкая оплеуха, отвешенная ей крепкой мужской ладонью, почти выбила из неё сознание, и девушка обмякла, слыша лишь тревожный звон и позволяя чернильным водам страха и бессилия сомкнуться над её головой.
Давайте скорее! срывающийся от волнения голос принадлежал купцу. Это его руки терзали, душили Бусинку, это его широкая ладонь оставила красный след на её лице. Его страх, горе, его отчаяние выходили из него яростью и безжалостными, бессовестными поступками. Можно ли было его винить? Ведь он защищал самое дорогое, что у него было: отвоевывал жизнь дочки, пусть даже и ценой жизни другого человека.
Интересно, кому и сколько он заплатил, почему-то подумала Бусинка. Эта мысль белой уточкой всплыла из черноты её ужаса, чуть заглушив дрожащий стон. Бусинка выла и скулила, а в голове волчком вертелась обиженная мысль неужто откупился?!
Заплатил кузнецу, чтоб тот отдал браслеты ему; заплатил негодяям, согласившимся подстеречь её на берегу, по дороге домой; заплатил старейшинам, чтобы они придержали настоящую жертву и повели её на берег много позже, уже после того, как всё будет кончено и сытое чудовище уползёт.
Кто вспомнит о Бусинке? Никто. Кто опечалится? Нет таких людей. Кто станет искать сгинувшую в лесу безродную девчонку-замарашку?
Опрокинутая корзинка с рассыпавшимися травами и ягодами осталась лежать на берегу. Найдут так и подумают, что хозяйку чудовище уволокло. И с радостью поймут, что море приняло свою жертву.
Ветхое платье Бусинки расползлось по швам от её яростных попыток вырваться, выглянуло плечо
из разошедшегося рукава, выскользнула из-под серого полотна маленькая грудь с ярким соском. Но на оголившиеся прелести девушки негодяи не обращали никакого внимания. Они быстро прикручивали рыдающую жертву к скобам, некогда вбитым в скалы.
Грубые верёвки были пропущены сквозь кольца на браслетах, и руки несчастной безжалостно растянули в разные стороны, лишая жертву всяческой возможности сопротивляться.
Да не вопи ты, раздражённо рявкнул купец, отирая мокрое, красное лицо трясущейся девчонки от соплей и слюней своим рукавом и кое-как приглаживая рассыпавшиеся светлые косы. Неловко нацепив на её голову венок из речных кувшинок, он отступил, оглядывая растрёпанную, обмирающую от ужаса жертву, и кивнул головой.
Ну, благослови нас Небо...
Его подручные прыснули в разные стороны, как вспугнутые курята, и вопль несчастной, оставшейся один на один со страшным ожиданием, взлетел над скалами вместе с клочьями седой пены.
Пожа-а-а... Не хочу...
Просьба захлебнулась в плаче, и купец поспешил убраться прочь, душа ростки жалости к несчастной.
Вместе с остальными он спрятался за валунами, чуть дальше от берега с набегающими на него с шипением волнами.
Вытирая свою взмокшую бычью шею полой одежды, он напряжённо всматривался в бушующее море, над которым разносились вопли Бусинки, а потому робкие прикосновения заметил не сразу.
Отец! Отец!
Купец обернулся, на его раскрасневшемся потном лице мгновенно отразились досада и горечь, а в глазах промелькнул животный страх.
Его дочь, его ненаглядная Хельга пришла на берег тоже. Наряженная как на праздник, одетая в длинное белое платье с ярко-алой вышивкой по подолу, с распущенными волосами, светлой рекой стекающими с плеч до самого пояса, с позвякивающими нитками бус на груди, похожими на ягоды спелой рябины, она прикусывала пухлые карминовые губы и как-то неловко, застенчиво топталась, словно ей было ужасно стыдно от того, что она пришла сюда, и у купца сердце защемило.