Уже неплохо зная Юлечку, я понимала, что слова эти ей не понравятся.
Так оно и вышло. Юлечка нахмурилась. Свела свои черненькие бровки у бледной переносицы, медленно вынула наушник.
Черт! Желание! Вичка произнесла свое желание. И очень искренне слезы всегда признак чистосердечия. Она хочет, чтобы я не уезжала, чтобы Юлечка провалилась в тартарары. Ой, что сейчас будет!
Юлечка в зеркале подняла руку.
Вичка рыдала, уткнувшись носом в ладони.
Рука опустилась.
Поначалу все происходило бесшумно. Я увидела, как угол комнаты стал удаляться. Как стена опрокинулась, впуская в дом стрекот кузнечиков, темноту и ночную влагу. Я успела втянуть голову в плечи. И только тогда появился звук. С шуршанием обрывая обои, полетела балка. Уперлась в трюмо. Старое зеркало устояло. В дрожавшем от пыли свете свечей я увидела улыбающееся лицо Юлечки. Страшное, с черными провалами глаз и рта.
Вичка задрала голову. Вслед за балкой полетели доски потолка. Зазвенело зеркало. И стало темно.
Нас вытаскивали полночи. Бабушка голосила. Я увернулась от больших досок, Вичка же оказалась погребена. Ничего смертельного, но несли ее до дома на руках. Я боялась с ними идти. Баба Шура и так плоха, а тут ее вообще мог кондратий хватить.
Мне ничего не говорили. Что тут скажешь? Все, что могла, я себе уже сказала. Что дура, что зря не слушала бабушку, что должна была сама разбираться с этой Юлечкой, что Ругать себя было бесполезно ничего не исправишь. Внутри себя я чувствовала взметнувшуюся пыль. Слез не было. Их законсервировали, и теперь они похрустывали твердой коркой.
Оставшуюся ночь мне снился смех Юлечки. Он заставлял
меня вскакивать, с трудом соображая, где нахожусь. Утро никак не наступало. Все была ночь, ночь, ночь
Утро выдалось пасмурным. Бабушка сидела за столом поджав губы. Она уже успела сходить к бабе Шуре с Вичкой. Успела собрать огурцы в огороде. И еще что-то успела.
Я пила молоко и молчала. В молоке плавала коричневая песчинка.
Шура уже встает, первой начала разговор бабушка. Утром сама кур выпустила. Корм задала.
Я кивнула.
У нас три свежих яйца. На обед яичницу сделаю.
Кивок.
Как спала?
Я посмотрела в окно. Вспомнила, как на запотевшем стекле проявлялись буквы, и снова опустила взгляд в чашку. Песчинка плавала.
К Вике-то пойдешь? Она вроде ничего, улыбается. В восемь доктор был. Сказал ушибы. А в целом жива.
Наверное, красавец-фельдшер приезжал
На мгновение пожалела, что не была в этот момент у Вички. А может, и хорошо, что не была. У меня последнее время с желаниями как-то не очень.
За окном в пятый раз проехал Шульпяков. Первые разы он был с Веревкиным и Ляшко. Так выкручивал шею, чтобы увидеть происходящее во дворе, что врезался в забор. Больше Веревкин с ним не ездил. Шульпяков от безысходности рассекает один. Восьмерка на колесе, а туда же. Сейчас опять навернется.
Маша! Вы зачем туда полезли? спросила бабушка.
Передо мной как картинку опустили: сведенные бровки Юлечки хохот черный провал рта. Не буду вспоминать! Не хочу!
Баб! А нам ничего прополоть не надо? сменила я тему. Или картошку выкопать? Давай уже, а?
Бабушка вышла из комнаты. Нет, не уговорите. Больше я об этом ни слова не скажу. Хватит с меня падений крыш.
Бабушка вернулась с миской и пакетом гречки:
На, перебери. Крупеник сделаю. У меня там еще творог остался.
Было в этом что-то от Золушки. Перебрать крупу, прополоть грядки, подмести дорожку, посадить семь розовых кустов и познать самое себя. С самой собой была самая путаница.
Бабушка села. Стала смотреть. Как можно что-то делать под таким взглядом? Но я сжала зубы, отодвинула чашку и рассыпала по скатерти крупу.
Куда чистую класть?
Бабушка снова встала. Когда она повернулась спиной, я успела мысленно выдохнуть. Шума из-за нас ночью было много. Полдеревни сбежалось. Ято сама вылезла, а вот Вичку пришлось откапывать. Я поначалу нашла только ее тапок и страшно перепугалась. Это ведь все из-за меня.
Я разровняла крупу, чтобы удобней было выбирать чернушки. Рука трясется. Еще она вся в царапинах. Одна нехорошо набухла. Грязь, видать, попала. Надо было перекисью обработать. Но мне ночью было не до этого.
На!
Бабушка протянула мне металлическую кастрюлю. Я пристроила ее на коленях. Холодная, но я в наказание потерпела чуть, ожидая, когда она согреется.
Подняла глаза к крупе и тут же про все забыла. По коричневым зернам, словно кто пальцем провел. Получились буквы. «П», «Р» в конце «Т».
Я смешала гречку. Так. Спокойно.
Ну, что еще?
Бабушка не уходила. Бабушка следила за мной.
Вот эта Юля ну которая на камне Она кто?
Что ты себе голову забиваешь всякой ерундой!
Ерунда, ерунда, а несколько дней то в церковь, то из церкви.
Сиди, я тебя святой водой умою.
Бабушка пошла по комнате. Но не к серванту, где сверху, рядом с иконами, у нее стояла батарея из бутылок со святой водой, а как-то кругом, внимательно глядя на стены.
И надо углы обмести, бормотала она. Как она этот сглаз-то в дом пронесла? Ведь на порог не ступала.
Понятно, о ком она, но я решила надавить:
Юля?
Бабушка остановилась, стала обрывать завядшие цветы фиалки, что стояла на подоконнике. Рвала, рвала, все обчистила, до листьев добралась. Они толстые, мясистые, ломались с нехорошим треском.