Дарья Радиенко
Законом боли земной
Я здесь где стынет свет и покой,
я снова здесь, я слышу имя твое.
Из вечности лет летит забытый голос,
чтобы упасть с ночных небес холодным огнем [1]
* * *
Окраина, еще недавно этот район находился за городской чертой. Но, отмежевавшись от деревенского прошлого и утратив свой истинный облик, он так и не стал городом: принятый в столицу на правах бедного провинциального родственника, теснясь на задворках огромного мегаполиса, он напоминает скопище временных бараков. Лепящиеся друг к другу коробки пятиэтажек, замусоренные и заплеванные улицы с разбитым асфальтом, вонь, грязь, матерщина. Среди серых стен почти не видна чахлая сирень во дворах. Не видны деревья, покрытые первой зеленью, бессильно тянущиеся к небу туда, где, словно костер, присыпанный пеплом, дотлевает закат, и в темнеющей вышине остро и холодно горит первая звезда.
Кое-где в домах зажгли свет, но большинство окон еще остаются темными. Если заглянуть в одно из них да хотя бы вот в это, на втором этаже, открытое настежь, можно увидеть стандартную обстановку здешних жилищ: полированная мебель шестидесятых годов прошлого века, непременный сервант с хрусталем, ковер на стене. Но эта полупустая квартира, очевидно, сдается внаем: хозяева оставили жильцам лишь самое необходимое, а те не пожелали хоть чем-то украсить интерьер своего временного пристанища
Кухня с облупившейся краской на стенах и потеками на потолке. В открытое окно вползают сумерки. Полутьма скрадывает убожество окружающего: мягкий, словно ватный сумрак окутывает предметы, заглушает пьяные голоса снаружи. В наступившей тишине отчетливо слышен тупой долбящий звук, из крана капает вода.
Девушка, неподвижно сидевшая за столом, медленно встает и, опершись о подоконник, смотрит в окно. Последние отблески дня позволили бы стороннему наблюдателю разглядеть, что на вид ей лет двадцать пять, что она красива той красотой, которая не нуждается ни в ретуши, ни в дорогой упаковке. Она босая, в длинной цветастой юбке и майке, открывающей живот. Волосы, стянутые у лба пестрой повязкой, волнами спадают на плечи. Руки покрыты черными татуировками, плавные завитки и угловатые линии сливаются в замысловатый орнамент, напоминающий морозные узоры на стекле. Правое запястье охватывает тонкий серебряный браслет.
Она берет со стола нож с широким лезвием и черной рукоятью. И снова смотрит туда, где в узком промежутке между стенами домов, над темными крышами гаражей, догорает закатный огонь.
Призрачная улыбка на лицах этрусских изваяний Историкам до сих пор почти ничего не известно об этом народе кто они такие, откуда пришли на эту землю и куда исчезли. Есть предание, что они, спасаясь от гонений римлян, скрылись в глубокой пещере, а вход закрыли каменной стеной. И поныне там, в подземелье, хранятся их сокровища и священные книги Конечно, это всего лишь легенда. На самом деле римляне дотла разорили города этрусков, а что не сумели разграбить, рушили и предавали огню. Из богатого наследия уцелела лишь малая часть, и то, что сохранилось, на века стало тайной: большинство надписей на этрусском языке не разгаданы по сей день. И никто не знает, почему эти письмена вырезали на бронзовых зеркалах
Когда-то от далекой звезды отделился луч и ударил в землю, и рассыпался на множество осколков, это и были первые зеркала. Они хранили в себе свет неведомых миров, отражая божественную мудрость. Люди научились создавать их подобие из бронзы, и эти зеркала, творение рук человеческих, тоже стали окнами в иной мир. Боги запрещают смертным смотреть по ту сторону, взглянешь и погибнешь! Но, читая слова, написанные на зеркале, можно войти туда, где есть тайна сна мертвого и сна живого, а в тайне зримое и незримое. И познать то, что скрыто от людских очей Что было, что будет
Будем опять жить Забудем, кто есть мы
Что еще ты мне нагадаешь, расена, жендча с рода ини?
Ми не ворожея
Теперь здесь все застроили сплошь. А раньше, пока еще не снесли поселок, вон там за дорогой был широкий луг. Там росли серебристые ивы, и тень под ними
была такая густая, прохладная, и на ветру кипела сверкающая рябь тополей.
Луг зарос одуванчиками, желтые огоньки цветов мерцают в высокой траве, и она срывает их на бегу, и, спустившись к берегу реки, неумело плетет венок. Получилось очень красиво. Она расплетает ненавистные косички и, распустив волосы, надев венок на голову, смотрит на свое отражение в воде. Если бы кто-то сейчас увидел ее, то, конечно, спросил бы: «чья это такая красавица?» Но вокруг никого. Только прибрежные камыши, в два раза выше ее роста, шелестят под ветром. То есть, на самом деле они разговаривают, просто по-своему, они ведь тоже живые
Венок тихо качается на волнах, и вдруг набежавшая зыбь относит его на середину реки и гонит все дальше, и вот он уже почти скрылся из виду: еще можно разглядеть далеко-далеко маленькую золотую точку, но солнце светит так ярко и мешает смотреть Она полощет в прохладной воде руки, липкие от коричневого сока. Светлые тени бегут по илистому дну. Что-то сверкнуло перед глазами, рыбка? Ловя ускользающий блеск, она шарит ладонями в воде, а потом, когда муть улеглась, снова видит на дне призрачное сияние. Похоже на осколок бутылки Но на самом деле это не стекло, а металл. Добыв из песка свою находку, она внимательно разглядывает зеленоватый кружок покрытый едва различимыми черточками, он и сам похож на воду, в которой лежал, на поверхность реки с тысячью мерцающих глаз.