Уж не про баньку ли по-белому спел? Спросил я, разливая кофе по чашкам.
Он свою любимую исполнил. Где Господь всем конфеты раздаёт.
Гиви такой, согласился я, размешивая сахар. Помню на фестивале в Навашино. Лаврентий, ты не был в Навашино!?
Да, хмыкнул в чашку Берия, только с моей рожей и шляться по фестивалям. Может ещё одного Жукова встречу. С ковром и пистолетом.
Я себе это представил. Да, неплохо бы смотрелся на параде стилизованный под Лаврентия Палыча участник. Особенно на фоне трёх, как в прошлый раз, Иосифов Виссарионовичей, один из которых, в кепке-аэродроме, торговал мандаринами на навашинском рынке.
Слушай, Изяслав Родионович, когда выберемся отсюда, познакомишь нас? Стой, Изя, положи пепельницу. Конечно же пусть живёт. Я имел в виду вживую встретиться.
Ладно, на этот раз бить Лаврентия не буду. Хотя и стоило бы. Я же помню недавнее увлечение нашего шефа поэтами. Вот гнида! И ведь ещё молодых сманивал, обещая райские условия и стопроцентно надежную маскировку переселения. А в итоге? Да нет никакого итога. Хоть бы кто строчку написал. А ещё говорят душа поёт, душа поёт. Ни фига она без тела петь не хочет. Мотивации нет. Вот псалмы, те да те получаются. Нет уж, пусть живут долго и счастливо, дай им Бог здоровья.
Да я и сам почти поэт. Не верите? Ваше право. А, к примеру, Баркова читали? Что? Нет, конечно, сам стихи не пишу, так, эпиграммы иногда. Но идею подбросить и вдохновить это с удовольствием. Вот Вы говорите музы. К Анне Ахматовой, возможно, и музы приходили. Но у Ивана Семёныча я побывал лично. Да точно Вам говорю. А у меня и книга с автографом есть. Вот как помрёте заходите, покажу.
Как ты думаешь, Берия поставил пустую чашку на стол, найдёт Гиви "Пижму"?
Самолётик быстро, с бешеной скоростью в сто двадцать километров в час, догнал "Пижму", и, как заправский топ-мачтовик нарезал круги, проносясь над палубой. Выскочивший народ придерживал шапки, рассматривая необычное явление.
Гавриил Родионович, крикнул Бабушкин, приготовьтесь к бомбометанию.
Оно мне надо, своих бомбить? Но на всякий случай вынул из необъятных карманов три гранаты.
Я пошутил, товарищ Архангельский! Бабушкин оставил штурвал и замахал руками. Надо вымпел с запиской сбросить.
За отсутствием вымпела, на палубу полетел старый валенок. Там его подобрали, почесали себе ушибленную макушку, изучили послание и побежали на доклад к капитану. Который принял правильное решение, и судно сбавило ход, предупредительно просигналив гудком. Бабушкин сделал ещё один облёт и повёл "Шаврушку" на посадку. Приводнившись, мы были встречены набивающимся в родственники дельфином.
Деда-деда-деда-деда.
Куда прёшь, зараза? Не забыл я про тебя. Лучше швартовый конец подай.
"Внучек" послушно сплавал и принёс в зубах обрывок каната.
Зачем отгрыз? Я же весь просил. Уйди с глаз моих долой. Не мешай.
На палубе нас уже ждали. Худощавый моряк сделал шаг вперёд и представился:
Капитан Чучкин. А Вы, наверное,
комбриг Архангельский?
Я небрежно поднёс руку к лётному шлему и поздоровался, попутно оглядывая палубу. Где они "Мир" спрятали? Уж не вот в ту ли цистерну?
Здравствуйте, Борис Николаевич. Да, это я Архангельский. Где тут у вас глубоководный аппарат?
Вы гальюн имеете в виду, товарищ комбриг? Уточнил капитан.
Хм, и его тоже. А маленькая подводная лодка, что в Мурманске грузили, где она?
Не было никакой лодки, товарищ комбриг, удивился Чучкин, пропуская нас вперёд на трапе. Вот, цистерну, с мазутом для Певека, взяли попутным грузом. И документы на неё имеются. Хотите посмотреть?
С документами позже разберёмся. И Сагалевича у вас нет?
Может и есть, пожал плечами капитан. Но тоже надо бумаги смотреть, а они у начальника конвоя в каюте заперты. Но у меня есть запасной ключ. А вот, кстати, и наш "глубоководный аппарат". А я пока за ключом схожу.
Борис Николаевич, крикнул я вдогонку капитану, там у меня, рядом с самолётом, дельфин плавает. Распорядитесь, что бы его шоколадом угостили. У вас на корабле он есть?
Есть, грустным голосом ответил Чучкин. Спирта нет, а шоколад есть.
И ушёл. А Михаил Сергеевич смотрел в его спину с немым вопросом, недоумевая, как это на судне в Ледовитом океане нет спирта. Вернулся Чучкин только через полчаса, когда мы с Бабушкиным уже устали ждать и попросту разлеглись на полу корабельного сортира. А что делать? Ноги устали. Жрать после свежего воздуха хочется. Тут не до глупых буржуазных условностей. Мы, пролетарьят, Народ простой, трюфеля ботфортом не хлебали. Разве что. Нет, не было в том французском обозе трюфелей. Да хоть у Дениса Васильевича спросите.
Ой, что вы, товарищи, засуетился вокруг нас капитан "Пижмы", как переспелая смольненская институтка при виде кавалергарда. Вам же тут неудобно. Пойдёмте я покажу каюту товарища Кандыбы.
Дурака Кандыбы, уточнил Бабушкин.
Ой, как Вы сказали?
Дурака, говорю, повторил лётчик. Его в Мурманске в психбольницу отправили. На почве хронической трезвости помешался. Сначала в чертей из маузера стрелял, а потом ангелов видел.