Квартира встретила меня тишиной, от которой закладывало уши. Такая тишина бывает только в местах, где когда-то было много жизни, много смеха, много звуков, а теперь ничто. Как после взрыва.
Я прошла по коридору, не включая
свет. Стены голые. В воздухе ещё висел слабый запах его шампуня, его маленького тельца, подушки с машинками, недоеденной каши с утра. Но вещей уже не было. Алёшки не было.
Кровать пуста. Полка с книжками пуста. Стеллаж, где стояли динозавры, чист. Пижамы в шкафу нет. И только один носочек маленький, в полосочку, сиротливо остался под тумбой. Я подняла его и прижала к губам, как святыню.
Мир рассыпался.
Я опустилась на пол. Там, где он обычно строил крепости из кубиков. Там, где читал мне книжки, засыпая наполовину. Где щекотал мне щёку поцелуем. Я сидела, обняв себя руками, раскачиваясь, будто могла укачать боль.
Но боль не укачивается.
Я не плакала. Я не кричала. Это было другое. Это была пустота, от которой кружится голова. Которая затягивает, как болото. Которая хочет, чтобы ты осталась в ней навсегда.
И я не знала, как встать. Не знала, зачем. Не знала, как жить, если Алёшку забрали...
Глава 3.2
Я только на минутку, сказала она с натянутой вежливостью, будто делала мне одолжение своим вторжением. Саша просил забрать кое-что из кухонного. Мясорубку и блендер. Это всё он покупал, кстати.
Она говорила, как будто комментировала погоду. Как будто не отрывала от меня куски. Плавно, методично, с прицельной холодностью. Я стояла у дверного косяка, руками вцепившись в ткань халата, не доверяя себе ни телу, ни голосу. Потому что знала: если сейчас заговорю, то не остановлюсь. А с ней нельзя терять лицо. Это как танец с ядовитой змеёй: один резкий шаг и тебя ужалят в самое сердце.
Она прошлась по кухне, как по выставочному залу. Поднимала крышки, заглядывала в шкафы, вздыхала. И всё это с тем самым выражением на лице, будто не кухня это, а она сама хозяйка этой жизни, этой семьи, этого порядка.
Ты всегда была как сказать холодная, бросила она, будто между прочим, даже не поворачиваясь. Сухая. Не женщина, а список дел. Посуду помыть, полы вымыть, лекарства вовремя дать. А ласки ни к себе, ни к другим. Алёшка это чувствовал. Всегда чувствовал.
Я не знала, как стоять. Как дышать. В этой кухне, где я мыла его первые бутылочки, замораживала пюре, лепила с ним пельмени и учила держать ложку теперь звучало: он чувствовал. Что я не такая. Что я виновата.
Ты всё сгубила, Рита, подвела она итог, застёгивая сумку с кухонной техникой, словно ставила точку в судейском протоколе. Всё. И она вышла. Не попрощавшись. Не взглянув. Не поколебавшись ни на секунду. Ушла с прямой спиной, с этой своей вечной походкой победительницы. Не женщины. Не бабушки. А палача, который выполнил приговор и даже не запачкал рук.
Я осталась стоять в кухне, где недавно звучал смех. Где он сидел в трусиках на табуретке, пил какао и говорил, что я его солнце. Я стояла там мёртвая.
***
Дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда лился тонкий, но настойчивый ритм музыка в наушниках, музыка, отсекающая реальность, меня, всё, что между нами было, есть и, возможно, уже не будет. Оля лежала на кровати, уткнувшись в экран телефона, пальцы мелькали, как крылья у мотылька, глаза сосредоточены, холодны, чужие. Она больше не смотрела на меня, как на маму. Скорее как на неудобный предмет интерьера, от которого невозможно избавиться, но хочется.
Я постояла на пороге, как будто просилась внутрь в её мир, в её мысли, в то место, где я ещё могла бы что-то исправить. Оль, позвала я тихо. Давай поговорим?
Она не ответила. Только чуть дёрнула плечом раздражённо, как будто я мешала ей дышать. Музыка громко пульсировала, приглушённая резиновыми затычками наушников, но в ней я услышала всё отказ, стену, глухой протест.
Я просто хочу знать, как ты начала я, подходя ближе, но она вскинулась, резко, почти с яростью: Может, ты просто перестанешь всех контролировать?!
Я отшатнулась. Не физически душой. Меня оттолкнули. Не руками словами. Но от этого боль была не меньше. Сильнее. Она смотрела на меня так, будто я виновата во всём: в его уходе, в судебных разбирательствах, в том, что Алёши нет, что кухня молчит, что комната пустует. Будто я центр её несчастья. Я ошибка.
Я не попыталась я, но голос сорвался. В горле встал ком, будто я глотнула щепку.
Она уже отвернулась. Наушники снова в ушах. Музыка щитом. Я
стояла, как призрак. Как изгнанная из собственного дома. И вдруг поняла: я одна. По-настоящему. Не только без мужа. Не только без сына. Без дочери. Без опоры. Без понимания. Только стены. Только воздух. Только я.
***
Ночью я не могла спать. Впервые за много лет мне никто не мешал не звал, не просил воды, не укрывался одеялом, не шептал сквозь сон: «Мам, я тебя люблю». Было так тихо, что шумела кровь в ушах.
Я села за кухонный стол, где осталась тетрадь с какими-то записями. Рядом ручка. И я начала писать. Не задумываясь. Просто позволила руке говорить то, что не успела. То, что не смогла. То, что не услышал мой мальчик.
Алёшка, ты ни в чём не виноват. Ты маленький, и тебе страшно. А мне больно. Я не хотела, чтобы всё так вышло. Я боролась, честно. Я не отдала тебя у меня забрали. Я жду тебя. Жду каждый день, каждую ночь, каждое дыхание. Я тебя люблю. Я рядом. Даже если не рядом. Мамочка.