Ведь метаморфоза есть смерть. Плоть личинки внутри куколки полностью распадется, словно от воздействия неведомой химией. Это далеко не процесс реконфигурации отдельных органов или частей: одни глаза не видоизменяются в другие, одна ротовая полость не становится другой, - элементы утрачиваются навсегда. Бесформенная, вязкая слизь само-организуется в абсолютно другое животное. Тварь, сотворенная самою собой. Так что кокон, это больше экзекуционная камера, нежели невидимый подиум. И объем пыток удваивает рождение, хотя материи в самом нем нету.
Закормленная спецификой мгновения Зубейды, гусеница (или то, что стало с нею теперь) подрастала явно не на рационе физических калорий. При должном уходе, когда запустятся сложные рычаги вылупления, новое существо просто обязано развернуть не только тонюсенькие крылышки, пока скованно отрывисто бьющие воздух, раскрыть не только сверх-подвижные челюсти, но и само время. С оглядкой назад, оно же плоть от плоти его. Насекомые суть эхо: таков главный секрет. Их жукообразные формы являют собой перевод, выполненный в хитине, - в оригинале же эти звуки были скрипом дверных петель. Чем крупнее дверь, которую отворяешь, тем значительней жди олицетворения.
Такой была блоха, призрак которой Уильям Блэйк не без доли злословия прославил. Таким был убийца Македонского и бразильские блохи, заразившие саркопсиллёзом экипаж "Санты Марии", - и тем самым выпроводив непрошенных завоевателей. Насекомым отведена не последняя роль на подмостках истории, но как опознать их и дотянуться сквозь толстый занавес времени?
У Кенинг имелся сценарий. Чем она хуже любого другого? Свой план есть у каждого; но для нее явно было маловато просто высидеть, выходить насекомое, которому под силу залатывать время. Ее задумка была грандиозней, озабоченней, лунатичней. Вот уже несколько лет она растрачивала семейные сбережения на ее осуществление, - но в основном все вылетало в трубу, пока... Пока среди мошеннических схем она не наткнулась на пара-экономику черного рынка военных артефактов, и с тех пор этот тайный червоточный тоннель поглотил ее, выведя в итоге в эту самую комнату, к крохотной склянке с коконом внутри, где время не спешило показывать ей трюк извлечения насекомого из магического цилиндра.
По сравнению с первыми днями, - когда собственное желание означало целый мир для нее,
- сейчас Кенинг поостыла. Карта, на которую было поставлено всё, оказалась не из той колоды. Что-то пошло не так; вмешалось, жалящим роем накинулось и приткнуло к этому злосчастному тельцу. Она ведь покупала далеко не ключик: саму дверцу. В мир, где исполнение замысла будет делом техники. Вампира, терзавшего ее, удастся прихлопнуть, словно москита. Она и сама практически стала такой же, превыше всего желая крови Лорда-Протектора, - и никаким иным путем, кроме как сквозь червоточину, ей не было возможности обуздать этот голод. Именно там могла двигаться комариная туча, покусавшая Кромвеля, занесшая в его тело паразитов, и таким образом приведшая его в могилу. Кенинг амбициозно хотела доступа к ней: сложным вмешательством перекроить историю, переместить дату встречи человека, казнившего короля, с тучей разносчиков малярии ближе во времени, - что называется оттаскать за косу Прародительницу Парламентов, посмотреть как она присмиреет.
Теперь она сидит и часами смотрит на то, что имеет в итоге. Бывает, ищет контакта с недвижимым существом: то постукивая ногтем по стеклу бутылки, то встряхивая очень нежно ворох бумажных обрывков. Как же ослабла ее воля ждать, как же ей не хотелось, чтобы особь в склянке была предоставлена самой себе, - но она боролась.
Спать приходилось урывками, то и дело просыпаясь, дабы не упустить ни одно мгновение опыта. Она пододвигалась к столу, где рядом с выключенными мониторами и другим оборудованием, которое в последней момент она решила не задействовать, стояла склянка с личинкой и напряженно вглядывалась внутрь. На третий или четвертый день в предрассветные часы, все еще сидя в кресле, женщина вдруг почувствовала, как что-то, едва касаясь, скользнуло по ее лицу. Она вскочила и включила свет: невысоко над креслом продолжала подрагивать, словно ее натянули и отпустили, тонкая упругая нить. Не понимая, откуда она могла взяться, Кенинг все же опустилась обратно в кресло, - и по мере того, как нарождался за окном день, она отыскивала на стенах комнаты новые едва заметные линейные тени, большинство из которых так же притрагивались к ее лицу. Аккуратно, чтобы не разорвать этих связей, она принялась перемещать по поверхности стола все, что имелось на нем, - словно бы стеклянная бутылочка сама притянула к себе шариковую ручку, бумагу, вырезки, заметки.
Неужели кокон внутри немножечко подрос? Уставившись, она искала ответ, но когда показалось, что особь внутри как будто содрогнулась, убедила себя оставить это занятие. Левой рукой она прикоснулась к гладкой поверхности стекла и заставила себя вообразить, что гладит зарождающиеся конечности.
Опять ее стала волновать правильность сооруженной схемы, связанность механизмов, задействованных в ее сценарии. Она перерывала книги по истории, испещренные комментариями на полях, - и новым слоем покрывала их уравнениями или алгоритмами подсчета вероятности возможной интоксикации. За эти годы она не раз пользовалась Византийскими Рамификациями, чтобы спрогнозировать каскад следствий и эффектов, неизбежных в случае продления жизни давным-давно убиенного.