Что? спросила я, понимая, о чём он. Образ спутника медленно плыл перед глазами. Меня кольнула горечь как же хотелось побыть с ним чуть дольше!
Мужчина не без досады взглянул на меня, и его губы изогнулись в печальной улыбке. Жадно, не упуская деталей, он всматривался в мой образ, словно желал навсегда запечатлеть его в своей памяти. Я хотела схватить его за обе руки и привлечь их к своему сердцу, чтобы спутник знал, как громыхало моё сердце. Но касания его рук были бесценны. Поэтому я не посмела прервать осторожные поглаживания шершавых пальцев, которые всё ещё покоились на тыльной стороне моей руки. Кёджуро смотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не решался этого сделать.
Перед тем, как окончательно покинуть мир грёз, я уловила напоследок тихие слова:
Хотелось бы мне никогда не забывать тебя.
Я с трудом разлепила тяжёлые веки, налитые свинцом. Горло раздирало засухой, полыхали яро и неистово щёки, словно объятые языками пламени. Я захрипела и слабо зашевелила пальцами, и это было единственное, на что была способна. Душный воздух был пропитан вонючими, едкими лекарствами и травами, от которых проступили холодные слёзы. Раздался чей-то вздох, и он показался мне слишком громким, из-за чего я болезненно сморщилась.
Она проснулась! громко прозвучал мужской голос.
Часть 6 «Существа из дыма и паутины»
Я едва ли поспевала страдальчески закатывать глаза, слушая поток старушечьих нравоучений. А это, знаете ли, та ещё морока интенсивно фырчать в ответ на чужое фырканье. Басистый мужской голос, услышанный мной в момент пробуждения, принадлежал одному из неравнодушных соседей, которого я никогда в лицо не знала. Тот ещё самодовольный наглец! Всё ютился вокруг меня, словно мёдом было намазано. Непреодолимые раздражение и непонимание буравили мой мозг, я тихо шипела, мечтая спрятаться в маленьком сундуке. От незваных наглецов и нудных нотаций спасали только грёзы, которые настигали меня молниеносно, затягивая манящей, сладкой дымкой.
Всё повторялось каждую ночь, но с небольшими вариациями: глубокая, как океан, тьма. Яркие и ослепляющие вспышки боли, лишающие почвы под ногами. Разные, словно на подбор, двери. Можно было ходить и капризно выбирать, что ближе сердцу: открыть гнилую, покрытую мхом, дверь. Либо совсем новенькую, свежеокрашенную в бирюзовый цвет, с крупными, затейливыми узорами. Все они показывали совершенно новые, непредсказуемые миры. Как бы я ни пыталась, у меня не получалось предугадать, что таила за собой каждая из дверей.
Я была незримой чужестранкой в грёзах, и это оказался самый безопасный вид сновидений, который для себя усвоила. Словно открывая дверь в чужие воспоминания, я блуждала одиноким призраком, оставаясь незримой для местных обитателей. Как бы усердно ни пыталась обратить на себя внимание, всё было без толку: я могла громко петь о любви и бодро хлопать в ладоши, барабанить ногами и руками о столы и двери, но никому не было до меня дела. Я была гостем, сокрытым тенью, которому раз за разом рассказывали тайные кусочки чужих жизней.
Двери покорно отворялись передо мной, показывая тех, кто когда-то обрёл своё место и дом в моём сердце. Будь на то сердечная старушка Микото, от которой пахло теплом и столовым мылом, или ворчливый Санеми, кряхтящий на всё, что хоть как-то «неправильно» попадалось ему под руку. Я плакала от счастья, громко хохотала и топала
ножками, отыскав во всём, что происходило вокруг меня, детскую дворовую забаву. Загадки, хороводом окружившие меня, как девушки в празднества костёр, томили таинством и разжигали беззаботный интерес. Хотелось больше плясок и пёстрых эмоций, которых так не хватало в тусклом мире по ту сторону грёз. Сновидения позволяли проживать тысячу и одну жизнь, открыв передо мной пути к безграничным возможностям и приключениям. Поэтому я и не заметила, как медленно и бесповоротно отдала предпочтение сказочным снам, в которых жилось проще и случались яркие события намного чаще.
Как сейчас помню, я отворила чёрную дверь, сверкающую глянцем, и меня моментально затянуло в обстановку злополучного гетто и бескрайней разрухи. Всё воссоздалось из пепла через призму старого кинематографа, с содроганием романтизированное до мелочей. Я с восторгом вдыхала запах сырости и алкоголя, тянущийся между потными и разгорячёнными телами. Жизнь, бурлящая в этом маленьком мире, казалась чуждой и далёкой, и этим она меня и приманивала к себе.
Я чистосердечно удивилась, когда в эпицентре хаоса и жизни обнаружила бойкую птицу, пылающую страстным пламенем, в которой узнала юную Микото. Молодая версия душевной старушки отличалась буйным и ярким характером, выразительно грубила и не скупилась на красноречивые ответы. Она сияла и привлекала к себе всё внимание, наслаждаясь заветной славой, и я невольно пала под её чары, затерявшись в одурманенной толпе. Проснувшись, я громко шутила, нет ли у причудливой старушки татуировки в форме дракона? В грёзах у молодой Микото пёстрыми красками тянулся по бедру огненный, мистический зверь. Он был настолько ярким, что, казалось, мог в любой момент ожить и возвыситься в небо. Не заметить его было сложно. Каким было моё удивление, когда Микото, сконфуженно издав громкие вздохи, призналась, что татуировка была на правом бедре. Неужто она ранее мне об этом рассказывала?