"Твоя, только твоя, навсегда", подчиняется разум движениям плоти. Жарко от прикосновений, сладость подступает к чреслам, готовая вырваться наружу и утопить в неге.
В порыве страсти царапнуло чем-то по ложбинке, убегающей вниз. Капелька крови в полумраке рубин страсти. Желанный припал губами, лизнул шершавым языком. Показалось, что хочет дотянуться до моего сердца. Чтобы оно, горящее от возбуждения, взорвалось от холодной липкой влажности его языка. Присосался, причмокивает, как младенец. "Что это?!" ужас сковал меня, разорвал болью. Стон. Дикий протяжный вой. Окружившая тьма, монотонно чавкая, всасывает меня.
"Нет! Не хочу так!" всполохнуло внутри, вытолкнуло из подсознания заветные слова о помощи Великой матери. Молю о милосердии и прощении. Открылось нежное сияние, призывая воспоминания. Светлые, радостные. Доченька родимая, светятся рыжие волосы, как золотой нимб. Темное октябрьское небо расступилось, открывает дорогу солнцу. Бежит дочурка мне навстречу, смешно семеня ножками: "Мама, вернись". Голос ее вырвал из тьмы забвения.
Неведомая сила выбросила в другую реальность. Стою посреди избушки, всхлипывая, трясясь от испуга. Что происходит?
Сквозь пелену слез проступают бревенчатые стены, увешанные пучками разнотравья. В углу беленая печь разинула горнило. Пляшут по горнице огненные всполохи от догорающих поленьев. У едва различимого слюдяного оконца застыла тень. Тихий вздох отделил ее от стены, приблизил превратил в старушку. Голова подвязана платком, сверху кика рогатая. Лен рубахи спрятан за расшитым сарафаном. Угрюма, а глаза добрые, ласковые. Светятся, как васильки в золоте пшеничного поля.
Не девка, не молодка, а все о любви мечта, хмурится старушка, знаешь, кого своей тоской призвала? Огненного змея! Выест он всю тебя изнутри, да вселит нежить ледяную. Будет тогда горе.
Все равно, все равно мне, отчаяние разжигает злость, нет моченьки, нет сил моих! Печет, жжёт все внутри. Нет давно меня, заблудилась в безвремени. Хоть раз! Ещё раз увидеть его ненаглядного.
Вот, дурища, сплюнула бабка через плечо, говорю морок тебя ест. Не человек, не милый твой. Обман. Тать ночной любака змеище, искуситель. Приходит к тем, кто в тоске о любимом мается.
Почему? Почему именно я, простонала, смотря в потолок, надеясь, что услышат намного выше.
Твой дар для любаки, как изысканное лакомство. Ведь он сам пробирается в сознание, смущает искушением, потому что умеет мысли узнавать и желания угадывать. Твоя энергия для него лучшая подпитка, старушка накинула на меня пуховый платок. Тепло шерсти, а может любовь, которую вплела в плат мастерица, согрели меня. Зрение немного прояснилось, я разглядела широкую деревянную лавку и без спроса рухнула на нее.
Жаль мне тебя, старушка поджала губы, сомневаясь в правильности своего решения, Помогу, но помни! Нельзя оглядываться назад. Съест тебя твое прошлое! Утонешь в трясине безвременья. Поняла?
Что я могла понять? В тело вселилась лихорадка. Жгло от воспоминаний и силы адского прикосновения. В тумане, опадающем на пол запахом скисшего молока, слышалось причмокивание любаки, тянущего мою кровь. Челюсти от страха сжала не разжать. Прикусила язык. Соленая отрава кровавого дурмана застыла во рту. Словно кляп воткнули в рот. Хотела кричать, но не было сил избавиться от морока.
Старушка засуетилась, принесла из-за печи склянки, свечи, сборы трав. Задумчиво, с укором
посмотрела на меня, словно взвешивая и прикидывая дозу отвара или помощи. Не доложить не дать силы к борьбе, но и избыток может навредить. Вылила в миску пахучую жидкость, поднесла к моим губам.
Пей, детка, от ее слов потекли у меня слезы, но рот не открывался. Словно и не было его.
Насупившись, старушка достала острый нож, полоснула по моему лицу, влила отвар в кровавую рану. Тягучая смесь проникла внутрь. Аромат мяты и неведомых трав перебил запах крови. Немного полегчало.
А мужик, что с него взять? Все крови да потехи надоть. Бабе хватает и той крови, что из неё льётся, вымывая не рождённое каждый месяц. Может, поэтому её ярость, выливаясь наружу, исчезает. А мужик пока своей кровью землю не польет, не успокоится. Жмёт его огонь изнутри, гордыня и похоть. Кто сказал, что любовь завоевывают? Её взрастить надо, из самого сердца. Чтоб к солнцу и небу на крыльях лететь, песнею ликовать. А страсть погибель для души и всего. Не земной огонь, адский, старушка говорила сама с собой, как старые люди по привычке. Только каждое слово, звук ее голоса вводит меня в транс: то поднимает вверх к небу, то сбрасывает вниз. Я вспомнила, как любила в детстве качаться на качелях. Радовало ощущение полета, и неважно, в какую сторону.
У бабы своя битва, каждый месяц сама с собой сражается в надежде зачать новую жизнь. Ох, понимаю тебя девонька. Была и у меня любовь. Все ждала, печалилась. А он выбрал жизнь вольную. Потехи боевые дороже моих объятий оказались, вздохнула старушка.
Но он защитником был? мне не столько хотелось услышать ответ, сколько понять: могу ли говорить, или это думы мои рвутся наружу.
Так-то оно, так. Ну, а я? Истомилась, сгорела в своем пламени. Спасли. Нашла я в себе силы, не отреклась от света. Теперь таким же помогаю. Но и змей тот, сначала, был хранитель очага. Добро не добро, но и зла от него люди не видели. Не все находят силу бороться с искушением. Зло, может быть, сначала тихим, неприметным, не распознаваемым. Но призывает на подмогу гордыню или тщеславие. Просыпается тогда тьма, жажда лютая. Вот и превращается змей незнамо во что. Потерпи. Ты вовремя вспомнила о своей женской силе, о детках. Иначе не справится тебе с мороком, старушка все доставала откуда-то травы, готовилась к новому обряду.