Признаться честно, я никогда не умел правдоподобно врать. Ложь мне претила. Но с другой стороны Я не знал, что успела рассказать отцу Айрель. А опорочить её мне хотелось меньше всего.
Граф ничего не ответил. Лишь сверлил меня пристальным взглядом, заставив паниковать. А ещё он так и не сказал, что же с девушкой. Жива ли? Здорова?
Проклятье! Надо было сразу спросить!
- Я понимаю Мы с вами не знакомы. И, конечно, вы вправе подозревать - я тряхнул головой, прекращая нелепые оправдания. Но все же, что с девушкой? Она в порядке?
- Она
сейчас дома. произнес граф, и я облегченно выдохнул. Ну хоть что-то! И я ни в чём вас не обвиняю. Будь вы причастны к похищению, вы бы не явились в мой дом.
Мои мысли мои зацепились за одно слово.
- Похищение?
- Да, иначе я это объяснить не могу. Адель не было дома почти месяц, а сегодня её обнаружили на городской площади. Замёрзшую, перепуганную. Потерянную.
Адель? Почему Адель? Наврала насчёт имени?
Да какая, в принципе, разница Волнует меня другое.
- Так с ней все хорошо? спросил, стараясь выглядеть бесстрастным. Но вряд ли мне это удалось.
Граф поджал губы и вновь нахмурился. Напрягся, с нажимом водя пальцами по внутренней стороне ладони.
- Не сказал бы - спустя несколько мгновений ответил мужчина. И я не хотел бы этого афишировать, но раз уж вы доктор - Ванбургский выжидательно замолчал, а я произнёс то, чего от меня ждали:
- Не беспокойтесь. Сказанное вами не выйдет за пределы этой комнаты.
- Дело в том - графу отчего-то было неудобно говорить. Я не сразу понял, отчего, пока не услышал: Что мою дочь обесчестили!
Он сказал это со злостью. Будто выплюнул. Я же еле заметно скривился.
Плохое слово. Некрасивое. Пошлое.
И никак не подходящее к тому, что между нами было.
Да и мог ли я подумать, что лишаю девушку именно «чести», когда Ох Я ведь просто её любил. И сейчас люблю. Вот только, вряд ли граф сочтет мою кандидатуру подходящей на роль зятя.
Дар даром, но титулов еще никто не отменял.
- И что самое примечательное, - меж тем продолжал Ванбургский, - произошло это буквально накануне. Врач, осматривавший мою дочь, уверил, что следы совсем свежие. И никаких других повреждений нет. И я попросту не понимаю, к чему было держать девочку целый месяц, если похититель попросту желал сорвать цветок невинности
От этого предположения меня натурально затошнило.
Захотелось вскочить с места и крикнуть, что все это сущий бред. Что она была со мной добровольно но
Вместо этого я сдержанно-вежливо осведомился:
- Так вашу дочь осматривал врач?
- Да, сегодня сутра. Сразу, как девочку вернули домой. К сожалению, доктор Айзек, услугами которого мы обычно пользуемся, в отъезде, потому пришлось вызвать обычного врача. Но для того, чтобы установить факт насилия, и такого специалиста хватило.
Последняя фраза покоробила ещё сильнее, чем все предыдущие нелепые предположения вместе взятые. Острыми когтями прошлась по раненному сердцу и глубоко впилась в душу. Обида хлестнула через край, и я не выдержал:
- Вы уверены, что это было именно насилие? сказал с нажимом. Заведомо протестуя, хоть не имел на то никакого права. Кто я такой, чтобы ставить под сомнения слова графа?
Ванбургский возмутился. Подался вперёд. Руками всплеснул.
- Разумеется! Или же вы думаете, что моя дочь могла Она приличная девушка! Она бы никогда За кого вы нас принимаете?
Я остро пожалел о своей несдержанности.
Граф же ещё долго возмущался, брызгал слюной, махал руками, неизвестно что мне доказывая. Поток слов и пылких фраз остановился, лишь когда гулко пробили настенные часы, и выскочившая кукушка пропела свою незамысловатую трель.
В этот же момент тихонько отворилась дверь, и в гостиную с тяжёлым подносом, заставленным чашками, блюдцами и тарелочками со сладостями, вошла горничная. Не поднимая глаз, прошла к столику и стала торопливо расставлять на нём угощения.
А мне подумалось, что она тут появилась как нельзя кстати. Нам обоим нужно успокоиться. А ритуал чаепития всегда благоприятно этому способствовал.
В воздухе поплыл аромат душистой мяты и мелиссы. Корицы и свежей выпечки. Дорогого горького шоколада.
Однако витавшее в воздухе напряжение не спешило уходить.
Граф, раскрасневшийся и тяжело дышащий, нервно сжимал и разжимал кулаки. Я же внутренне костерил себя за чрезмерную эмоциональность. Следовало быть осмотрительнее. Выражаться мягче. Хоть внутри всё бурлит от негодования. Несправедливости с горькой примесью обиды и то и дело прорывающейся злобы. Которой ни в коем случае нельзя давать выход. Расположение графа дорогого стоит, а потому впредь стоит тщательно взвешивать каждое слово.
Прислуга принялась разливать чай. Руки ее почему-то слушались плохо - напиток то и дело попадал мимо чашки, тёк по крутому боку пузатого чайника и капал на поднос, собираясь в мелкие тёмные лужицы.
Граф недовольно поджимал губы, глядя на неумелые движения сухих женских ладоней. А я раздумывал, стоит ли продолжать разговор или же лучше дождаться, пока мы вновь останемся наедине.
Справиться
с подтекающим чайником у прислуги не выходило. И ожидание грозило затянуться, а потому я решился: