Брось, земляк! Отдадим все; и руки опусти, когти-то у тебя как у голливудских кинозвезд, только маникюр ржавый.
Давно бы так, злобно выдохнул Черепеня. Мне ваша сучья кровь приелась. Разве положено мне, законному вору, ходить в казенном?!
Политзаключенные стали раздеваться.
Черепеня разъяснял:
Все равно вольные тряпки вам ни к чему. Как только приедете чекисты все сдрючат. Оденут в робы второго срока. Пришьете номера на лоб, на колени, на спину и повязку на рукав. Так что жалеть вам нечего; один хрен каюк.
Оставьте хоть кальсоны, попросил молчавший до сих пор юноша.
Не унижайтесь, Юрий Маркович! буркнул Бегун. У Журина заграничное белье и то не просит.
Учителю Бегуну за сопротивление власти и настырность снять все! рявкнул Черепеня. Остальным белье разрешаю!
Нет уж, тогда берите все у всех, промолвил Журин.
Горд, стерва?! А я сказал оставь, так оставишь! Меня люди воры слушаются, а не то, что вы кляксы, крысы канцелярские, придурки. После пахана «Саморуба» я старшой. Ясно?
Портфельником на воле хлябал? ткнул он ногой Журина.
Инженер я, а юноша студент.
На чем засыпались?
На чем? усмехнулся Журин.
Он стоял голый, нежный, белый, всем телом чувствуя жжение по-волчьи мерцающих взглядов и эманацию ненависти, беспощадности, атавистической кровожадности, истекающую из суровых, не прощающих слабость глаз.
Работал со иной человек, продолжал Журин. Учил я его, помогал, специалистом сделал, а он решил так:
Э, да он говорок, повеселел Хрущев, небось, романы ботать мастак лысый? Мы уважаем грамотных, лобастых. Бывает, годами живем на одной доске с академиками, писателями, учеными, а то и с министрами, дипломатами, разведчиками, шишкомотами разными. Доклады слушаем беседы, романы, бывальщину. Так что, пахан, получай сменку, одевай ее, постылую и не тужи. Не ссучишься так не пропадешь с нами. Ясно?
Мы ж с чистым сердцем и благородными намерениями, вмешался Черепеня. Никого не пришили, все тихо, благородно. Для нас тоже прежде всего человек; на нем кормимся.
Еще намотай, продолжал Хрущев. За жалобу мусорам, начальству смерть. Таков закон. Провинившийся язык отрубают с головой. Так у чекистов, так и у нас. Ясно? То-то.
Вонь, духота, жара становились невыносимыми.
Тошнило. Липкий холодный пот покрыл тела. Отработанные газы попадали внутрь машины. Ко всему еще и трясло.
Кирюха! стонал Гарькавый. Стучи шоферюге не выдержу. Все кишки в глотке.
Переодетые в лагерные одежки политзаключенные осматривали друг друга, как бы знакомясь вновь.
До чего же обезличивают, расчеловечивают эти тряпки, произнес Бегун. Сейчас нужно быть хорошим физиономистом, чтобы разглядеть в нас обычных людей.
Велеречивая у вас проза, усмехнулся Журин. Обратили ли вы внимание на «чистое сердце и благородные намерения» «Запридуха»? Начитанный деятель: прямо по передовице чешет.
Обычные лица, продолжал Журин задумчиво. Это не наследственно дефективные, уголовные типы. Это дети народа. Это сам народ, оподлевшие поколения народа, дети воровской империи.
Не так уж озверел народ. возразил Пивоваров. Эти ребята не народ. У них ни жалости
А вы нас чиновники, мусора, жалели, когда наших отцов раскулачивали? перебил Пивоварова человек лет тридцати, с большим зубастым ртом и белым звездообразным шрамом на левой скуле.
Крой, Кирюха, открой дыхание придуркам, подбадривал говорившего Гарькавый.
Жалели вы, продолжал Кирюха, когда в телячьих вагонах угоняли нас, малых и старых на Север?! Жалели вы Мустафу, он ткнул узловатым неразгибающимся когтистым пальцем в грудь рядом стоящего парня с орлиным носом и черными маслинами глаз, вы жалели Мустафу, когда всю его национальность ни за что, ни про что в пустыню вывозили? Батьку и всех братьев расстреляли, как и тысячи таких же других.
Пахан-«Саморуб», Хрущев-«3олотой», Гарькавый-«Щипач», «Запридух»-Черепеня, я Кирюха Малинин, да и другие так или этак дети безвинно замученных, брошенных под ноги. Все мы сироты. Есть и пострадавшие от немцев. Я с Оби утек. «Золотого» мамка сумела из эшелона дальней родне сдать. Сама на лесоповале загнулась. «Клык» чудом от собственной матери спасся в 1933 году. Обезумела от голода, съесть хотела.
Мою мать на моих глазах убили, мрачно и злобно произнес Трофимов.
Все смолкли. С интересом смотрели на Трофимова. Очевидно для всех было новостью это сообщение их сдержанного замкнутого немногословного главаря.
Везли по раскулачке, в телячьем. Трясло. От тряски как-то раскрылась одна из дверей вагона. Были мы олени. О побеге не помышляли. На одной станции я в окошко увидел, что кипяток как раз напротив нашего вагона. Сдуру ляпнул: мам, ужасть как кипятку хоцца напротив нас наливают. Мать моя хвать ведро и не раздумывая, как была в одном платье без платочка, так и спрыгнула. Ловкая она была, высокая, стройная, сильная.
Тут сразу выстрел. В грудь попал подлюка, сосок аж разрубил. На спине из раны толчками хлобыстала кровь. Увидел я и навсегда запомнил. С тех пор кровь матери во сне и наяву стучит под моим горлом.