Да, это правда, Константин или Николай Павлович, нам не важно. Один стоит другого. Но неужели действительно нужно, чтобы Россией правил император? Если темный народ при своей глупости все еще требует оного, наш долг воспитать его так, чтобы приучить к республике и делом убедить в благословенности свободной конституции. Да к чему тут много говорить, ты же швейцарец, республиканец и, наверное, последний, кого приходится убеждать в пользе конституционного правления. Вот моя рука, подойди, ударь и будь с нами. Сегодня наступает день, когда святая Русь должна сбросить последнюю оболочку варварства, чтобы вступить в ряды европейских наций, чтобы стать свободной и счастливой! Наша жизнь за свободу и счастье угнетенного народа! И он попытался обнять товарища.
Однако капитан высвободился и печально произнес:
Андрей Андреевич, это к добру не приведет! Республику нельзя насадить сверху, путем заговора офицеров, путем дворцовых интриг и философствований. Если ваш народ доволен императорской властью, все ваши усилия будут напрасны. А он ею доволен не перечь мне, пожалуйста, Андрей Андреевич, я знаю русский народ лучше, чем вы, хотя я иностранец. Я наблюдал за ним трезвым взглядом, тогда как вы, ослепленные мечтательностью и воодушевлением, желаете видеть в своем народе то, что приписывает ему ваша фантазия. Изредка поразмыслив трезво, вы понимаете, что дела ваши плохи. Выдаете же вы себя тем, что даже не решаетесь признаться в своих истинных намерениях, норовя прикрыться именем Константина Павловича. Вы же прекрасно чувствуете, что поражение неминуемо, едва республика станет вашим лозунгом. Допустим, вам удастся увлечь за собой под этим предлогом бедняг-солдат, вы возьмете верх и провозгласите императором Константина Павловича чего вы тогда добьетесь? Едва вы дадите понять, что осуществили свои тайные цели, ваша маска упадет и те самые войска, которые выстроились с вами за Константина Павловича, сметут заговорщиков против царизма.
Бурные, наполовину невнятные протестующие возгласы прервали оратора, который, отказавшись от разумного доказательства, ограничился лишь такими словами:
Впрочем, причина не в успехе дела. Тот факт, что вы используете ложь, подстрекая наших несчастных солдат, наглядно говорит мне, даже если бы я ничего не знал обо всем, что планы ваши не просто неверны, но и несправедливы.
После этого смелого обвинения протесты, конечно, стали еще более резкими, но не вызвали враждебности; напротив, храбрые, открытые речи понравились офицерам как проявление товарищеской честности, как призыв к столь же безоглядному их опровержению. И теперь они кричали на него
одновременно вчетвером, будто школьники, один из которых не желает идти вместе со всеми на прогулку. Да они и были школьниками, хотя и в офицерских мундирах, по-детски наивные и добродушные юноши, еще с большим неведением устраивавшие революцию, чем немецкие студенты какой-нибудь дебош. А между тем Андрей Андреевич отчаянно жестикулировал, чтобы заставить слушать себя. Он охрип, пытаясь перекричать других; поочередно хлопал всех рукою по груди, стараясь уговорить.
Да послушайте же! Позвольте! Сделайте любезность! Дайте сказать! И когда он, наконец, добился тишины, то принялся опять за Федора Карловича, хватая его за пуговицы, дружески хлопая по плечу и мороча голову длинным монологом, в котором без всякого склада и лада звучали революционные лозунги, приукрашенные огнем юности, одушевленные пылом убеждения. Остальные с ликованием захлопали в ладоши. Однако Федор Карлович, не пытаясь уловить смысл высокопарных рассуждений друга, неотрывно наблюдал за его лицом, и беспокойная печаль вкралась в его душу при мысли о том, что такое благородство способно довести до виселицы. Поэтому, когда юноша исчерпал весь фейерверк своего красноречия, капитан еще раз попробовал переубедить его. Взволнованным голосом Федор Карлович напомнил об их общем долге солдата, о неосведомленности в политических делах, о нерушимых и непременных требованиях их сословия. Воздействие его голоса было достаточно велико, чтобы заставить юношей молча слушать, но слова капитана не произвели ни малейшего впечатления. Своим красноречием он достиг лишь одного убеждения младших товарищей в том, что Федор Карлович никогда и ни за что не будет на их стороне.
Значит, ты собираешься предать наше дело? прозвучало в ответ.
Предать? Нет, но побороть.
При этих словах лицо Андрея Андреевича побледнело, по телу пробежала судорога. Его нежная, узкая, белая рука враждебно схватила сильную руку противника, так что пальцы впились в мускулы.
Послушай, крикнул он, задыхаясь. Послушай. Ты знаешь меня, Федор Карлович. Ты знаешь, как я к тебе привязан настолько, что мог бы жизнь за тебя отдать. Но если речь идет о свободе и отечестве и если ты против нашего дела, слушай, Федор Карлович В это время по коридору, пыхтя и откашливаясь, лениво проплелся официант, и говорящий умолк, пока шарканье шагов не отзвучало в другом конце коридора, а потом договорил:
Ей-богу, как мне ни больно, Федор Карлович, но я тебя заколол бы собственной рукой.