После завтрака обязательный анализ крови из пальца а потом и из вены. В моем времени Сделали развернутую биохимию из вены с десятком показателей, плюс классический общий анализ: гемоглобин, лейкоциты, СОЭ.
Когда ко мне пришел с обходом профессор Башуров, я задал вопрос, почему я все еще здесь. Перед этим он осмотрел мое колено, проверил подвижность сустава и остался доволен.
Заживает хорошо, констатировал профессор. Отек спадает, болевой синдром минимальный. Сегодня начнем активную физиотерапию.
Новости, конечно, прекрасные. Можно скахать обошлось.
Владимир Николаевич, а когда примерно можно будет спросил я.
Лечение идет по плану, перебил он. И торопиться мы не будем. Так что отдыхай, Ярослав, думай о будущем и ни о чем не беспокойся. Будет хорошо. Через 34 недели мы тебя выпишем, и там уже сможешь начать тренировки.
Зачем? Почему? недоуменно продолжал я спрашивать у профессора. Это же банальная травма. И что я здесь делаю? Владимир Николаевич, ну глупость какая-то. Вы держите меня на больничной койке тогда, когда это не нужно. Такое ощущение, что у меня не надрыв, а как минимум перелом. Что мне тут делать 4 недели? У нас в «Торпедо» великолепные клубные врачи во главе с доктором Прояевым. И Эдуард Анатольевич наверняка тоже не понимает, почему я должен находиться в больнице, вместо того чтобы восстанавливаться под контролем нашей торпедовской медицины.
Товарищ Стрельцов в реанимации, сказал Башуров, переменившись в лице.
Как в реанимации? удивился я. Что с ним?
Ну, как бы тебе сказать помягче В общем, у Эдуарда Анатольевича инфаркт.
Само собой, я знал, что тренер «Торпедо» не отличается богатырским здоровьем. И тюрьма его подкосила, ну и, будем честны, проблемы с алкоголем, которые у Стрельцова были вплоть до начала 80-х годов. Насколько я понял из разговоров товарищей по команде, вплоть до моего первого сезона в «Торпедо» Стрельцов нет-нет да и прикладывался к бутылке. Это сейчас он трезвенник-язвенник, раньше было по другому.
Так что да, проблемы с алкоголем у него были достаточно серьезные, так что ничего удивительного в том, что в какой-то момент у этого на самом деле больного человека случился инфаркт, не было. Но то, как он произошел, стало для меня настоящим шоком.
После обхода меня отвезли на процедуры. Сначала УВЧ-терапия прогревание коленного сустава токами ультравысокой частоты. Аппарат советского производства, добротный, хотя и не такой изящный, как современные устройства. Процедура длилась 15 минут, после нее кожа над коленом розовела от притока крови.
Затем электрофорез с новокаином метод введения
лекарства через кожу под действием постоянного тока. Процедура неприятная: электроды, смоченные раствором новокаина, накладывали на колено, включали ток. Покалывание, жжение, но эффект был боль действительно уменьшалась.
После электрофореза магнитотерапия на новом аппарате «Полюс-1». Эта процедура была приятной: никаких неприятных ощущений, только легкое тепло. В моем времени магнитотерапию тоже применяли, но с гораздо более серьезной доказательной базой.
Завершал сеанс массаж. Массажист пожилой мужчина с сильными руками методично разминал мышцы вокруг коленного сустава. Техника классическая: поглаживание, растирание, разминание. Никаких современных методик, но руки у специалиста были золотые.
Узнал я подробности происшедшего со Стрельцовым буквально через несколько часов, когда навестить меня пришли наш торпедовский врач, доктор Прояев, и внезапно, Валентин Козьмич Иванов.
Скорее всего, я легко отделался, сказал я Валентину Козьмичу. Врачи говорят, где-то 34 недели.
То, что они говорят, я знаю, отмахнулся Иванов. Как твое самочувствие? Что вообще ты сейчас чувствуешь, как колено?
Потихоньку все в порядке будет. Вы мне лучше расскажите, что со Стрельцовым?
Эдик в реанимации, помрачнел Иванов. Тебе кто-нибудь что-то рассказывал о нем?
Нет. И я как раз хочу у вас узнать, что случилось.
Иванов рассказал мне всю историю того совещания в Минздраве. Как Топорнин набросился на Стрельцова с обвинениями. Как называл его неудачником и завистником. Как утверждал, что Эдуард Анатольевич специально хотел навредить мне.
После этого мне хотелось только одного: прямо сейчас вскочить с кровати, схватить костыль, выбежать из палаты, потом из больницы, поймать такси и ехать в Федерацию футбола, чтобы разбить голову этому уроду Топорнину вот этим самым костылем. Потому что как-то по-другому оценивать все, что произошло со Стрельцовым, было нельзя.
Топорнин буквально толкнул Эдуарда Анатольевича в объятия инфаркта. Мало того что обвинение на пустом месте в том, что Стрельцов чуть ли не лично меня подставил под эту травму, так еще и переход на личности, как сейчас говорят, и прямые оскорбления. Вот, кроме как мудаком, я этого футбольного чиновника назвать не мог.
И самое главное, я не понимал, зачем было нужно травить Стрельцова, который, очевидно, и так себе места не находил из-за моей травмы, а потом еще и настаивать на том, чтобы я лечился здесь, в институте Приорова, все время.
Хотя и профессор Башуров, и академик Чазов, министр здравоохранения, и наша торпедовская медицина, все в один голос говорили Топорнину, что это не нужно, что это чрезмерно и нет никакой необходимости держать меня здесь. И это понимали все, кроме Топорнина, который прямой виновник того, что Эдуард Анатольевич в реанимации.