еще и потопил одного из своих "загонщиков". Конечно, самого "Дмитрия" это не спасло - избитый крейсер, достойно сражавшийся при столь неблагоприятных обстоятельствах, получил повреждения, с которыми никак не мог справиться. Ночью он затонул у острова Дажелет, правда лишь после того, как его покинула команда.
Уриу не знал о гибели "Донского" и готовился с утра возобновить сражение с упорным русским, однако вынужден был отослать подбитые "Дмитрием Донским" "Отову" и "Наниву". В "Отову" попал всего один снаряд - но так неудачно, что крейсеру пришлось возвращаться в порт, куда он и пришел к утру, а вот "Нанива"...
Старому крейсеру сильно досталось еще в первый день сражения, когда японские корабли изо всех сил стремились прорваться к русским транспортам. Но крейсера Энквиста не спали, и "Нанива" серьезно пострадал. Однако не в японских традициях было выходить из боя, пока существовала возможность нанести урон неприятелю. Крейсер не ушел в базу, когда следовало, а теперь несколько попавших в него снарядов с "Донского" привели к закономерному финалу - несмотря на все усилия экипажа, крейсер медленно, но верно проигрывал борьбу за жизнь и затонул, не дойдя до родных берегов каких-то полтора десятка миль.
Флагман Того, знаменитый "Микаса", на котором японский адмирал бессменно провел всю войну получил в первый день сражения почти полсотни попаданий всякого калибра. Броненосец был сильно поврежден, и Того испытал нешуточные сомнения, стоит ли ему и далее участвовать в сражении. Но если моряки "Нанивы" не захотели покинуть строй, то что же было говорить об экипаже флагманского броненосца? Отправить их домой, означало нанести им несмываемое оскорбление, да и сам Того настолько привык к своему кораблю, что оставить его сейчас казалось совершенно немыслимым. Он начинал эту войну на "Микасе", и должен был закончить ее на ставшем родным мостике. Только гибель одного из них могла разлучить адмирала с его флагманом.
Сперва все шло по накатанной - нащупав вчера верную тактику, Того вновь выбивал русские головные, не подставляясь под удары противника и почти не неся ущерба. Но когда солнце склонилось к закату и Того, не желая отпускать остатки русской эскадры, сошелся с ними накоротке, корабли Российского императорского флота в последний раз обагрили свои клыки кровью. Ничего уже нельзя было изменить, но раскалившиеся русские пушки, перед тем как навеки захлебнуться стылой морской волной, до последнего выцеливали японский флагман. Хейхатиро Того это уже не волновало, стоя на чудом уцелевшем крыле мостика своего броненосца он созерцал павшее величие одной из величайших морских держав мира и наслаждался делом рук своих. Сейчас, на пике его величайшего триумфа, ему было все равно, жить или умереть - он выполнил свой долг перед Императором и Отчизной, и сделал это хорошо. Больше никакая обязанность не держала его на этом свете и если богами предначертано ему пасть сейчас, то память о его деяниях навечно пребудет в сердцах сынов Ямато. Что еще мог желать для себя воин?
Но адмирала не тронул ни снаряд, ни осколок, чего нельзя было сказать о его флагмане. Хотя вчерашние пробоины удалось заделать и частично выкачать воду, но сегодня, от сотрясений залпов и попаданий все заделки расшатывались и разваливались, так что море вновь проложило себе дорожку во чрево броненосца. А затем, в самом конце сражения, фугасный двенадцатидюймовый снаряд нырнул под бронепояс "Микасы" и его взрыватель сработал как полагается.
Спасательные партии выбивались из сил, но "Микаса" медленно и верно прибавлял в осадке, словно не желая бросать в мрачном одиночестве холодных вод сражавшиеся под его водительством и погибшие под сенью его флага корабли. Хейхатиро Того мог это понять - так же как и он сам, его броненосец полностью оправдал все возложенные на него ожидания, так же как и он - исполнил свое предназначение. Так для чего ему теперь цепляться за жизнь?
Но адмиралу было жаль свой корабль. И пока внизу усталые матросы в мокрой, пропахшей гарью и потом одежде, стоя по колено в ледяной воде, из последних сил подводили пластыри и крепили подпорки, он ласково провел ладонью по искореженному металлу, словно ободряя свой, вконец измученный броненосец.
И "Микаса" дошел, хотя и погрузившись почти по самые порты шестидюймовых орудий. Осиянный честью и славой великой победы входил он гавань Сасебо, под приветственные крики и аплодисменты собравшихся на берегу зрителей. Но слишком многое пришлось вынести флагману на своих стальных плечах, и несмотря на всю самоотверженность экипажа, поступление воды уже нельзя было контролировать. Броненосец тонул, и не оставалось ничего иного, как только выбросится на прибрежную отмель.
- Все-таки русские сделали это - произнес британский офицер Пэкинхем, всю войну бывший наблюдателем при японской эскадре. Сейчас он стоял, облокотившись на леер и глядя с мостика "Асахи" на огромный, нелепо накренившийся корпус "Микасы".
По его лицу скользнул быстрый взгляд раскосых глаз Номото Цунаакира.
- Слишком мало осталось тех, кто сможет насладиться этим успехом, - произнес он, и Пэкинхэму показалось, что в беспристрастном и не терпевшем никаких эмоций голосе командира японского броненосца, вдруг послышалось... Сочувствие? Англичанин с интересом взглянул на собеседника, но тот, как и всегда, являл собою высеченную в граните невозмутимость.