Но несмотря на то, что немцам с трудом удавалось держать 13 узлов, эскадра фон Эссена догоняла их крайне медленно, а меньше чем через час и они вовсе отказалась от погони и повернули назад. Единственной причиной столь неожиданной ретирады, как представлялось гросс-адмиралу, могли быть только серьезные повреждения кораблей фон Эссена. Мысль о том, что русские тоже претерпели от германского огня, хоть как-то согревала душу после неудачно проведенной операции. "По крайней мере, и в отличие от предыдущего рейда, мы хотя бы возвращаемся домой тем же составом что и уходили" - подумал было принц Генрих, но в это время "Эльзас" вывалился из строя с сигналом "Не могу управляться" ...
Наполовину выгоревший корабль с большим трудом, но все же дотащили до дома на буксире, предварительно высадив на него аварийные партии "Лотрингена". После этого "Эльзас" встал на прикол, и никогда уже более не выходил в море - не то, чтобы его нельзя было починить, но овчинка совсем не стоила выделки. Средства, которые требовалось вложить в устаревший уже корабль явно превышали его боевую полезность, к тому же Германия ощущала нехватку квалифицированных моряков. Чрева новейших гигантов моря, линкоров-дредноутов и линейных крейсеров поглощали лощеных офицеров, юных фенрихов, умудренных жизнью боцманов и исполнительных матросов, словно стая оголодавших китов, дорвавшихся до богатого планктоном участка океана. В преддверии войны германские судостроители набрали такой разбег, что превзошли немецких преподавателей, Германия просто не успевала готовить морских солдат в требующихся флоту количествах. Для того, чтобы укомплектовать дредноуты Флота открытого моря, пришлось забирать экипажи с более старых, хотя бы и крепких, и способных еще послужить кораблей, не говоря уже о небоеспособных: так что ремонт "Эльзаса" на повестке дня не стоял. Привели в родной порт, не дав записать русским на свой счет гибель броненосца - и то ладно, к тому же часть орудий и оборудования "каннибализировались" на ремонт "Брауншвейга".
- Как Елена?
- Да ты меня уже в третий раз о ней спрашиваешь.
- Так уж и в третий, - чуть смутился Николай.
- Да ладно, говорю же - вернется на следующей неделе. Она, как меня встретила, сперва разохалась, конечно, но это дело женское, а потом - пришла телеграмма от тетушки и убыла моя сестрица в Питер. Предварительно вручив мне записку такой размерности, что "Война и мир" тихо стонут от зависти. И заставила меня трижды поклясться кровью на клинке что передам тебе лично в руки, и по возможности незамедлительно...
Вскоре Николай и Всеволод распрощались - могучего артиллериста "Славы" ждали какие-то хозяйственные дела, а Николая... в связи с отъездом госпожи Русановой, никакие дела не ждали. Броненосец его друга ушел чиниться, и артиллерийскому офицеру делать на нем было пока особо нечего. Потому-то Всеволод испросил себе небольшой отпуск, однако же на днях собирался ехать в Питер "на воссоединение" с кораблем. Кавторанг отлично его понимал - как ни крути, а корабль офицеру если и не жена, с коей надо делить и горе и радости, то очень к тому близко и "бросать" броненосец на время ремонта никак не следовало - мало ли, чего там накрутит рабочий люд? Не то, чтобы мастеровые были бестолковы, но все же им на этом корабле в бой не идти.
Однако теперь какое-то время гостить Николаю было негде - князь безвылазно сидел на своем "Баяне" в Моонзунде, забегая иногда в Ревель и туда же на время перебралась его жена Ольга, чтобы хоть изредка видеть своего благоверного. Елена Александровна уехала, а когда вернется, Всеволод будет уже в Питере - в его отсутствие наносить визиты одинокой
молодой женщине не будет прилично. Строго говоря, даже послание Елены уже против правил - девушке не полагается писать мужчине, если только он ей не муж.
Ну так и что же с того? В последнее время старые приличия соблюдаются уже не так ревностно, как раньше, и вообще в них много надуманного. Но как хорош был озорной блеск в глазах Елены, когда та с милой непосредственностью говорила или делала нечто такое, что не укладывалось в рамки приличий, но все равно было очаровательно и остроумно. Госпожа Русанова обладала удивительным даром нарушать приличия до ужаса прилично!
Чуть обалдев от такого количества приличий в своих мыслях, Николай ощутил давно не приходившее к нему чувство рифмы, позволявшее время от времени придумывать хайку, искусству составления которых он учился в Японии. В этот раз, правда, ничего не сложилось, зато на ум пришел стих японского мастера Мацуо Басё:
Отсечь слова.
Ненужное отбросить.
Радостно вздохнуть.
Понятно, что на японском это звучало совсем не так и рифма, отсутствующая в русском переводе, в оригинале соответствовала канону. По-другому и быть не могло, все же именно Басё дал начало этому национальному японскому искусству: но сейчас слова давно ушедшего в нирвану мастера как нельзя лучше отражали чувства капитана второго ранга.
Брать извозчика не хотелось, возвращаться на "Севастополь" было еще рано, так что Николай медленно прогуливался по Гельсинки. В голове чуть-чуть шумел коньяк, для которого было, пожалуй, рановато, но когда еще им с Русановым удалось бы посидеть и поговорить обо всяком? Погода стояла удивительно теплая и ясная, и маленькая открытка-конвертик в несколько строк, писанных каллиграфически-воздушным почерком и лежащая сейчас во внутреннем кармане кителя, добавляла тепла на душе. Хотелось радоваться жизни, которая, конечно, шла вокруг своим чередом.