Степан в затылке скребет, стоит насупившись.
Ага, говорит, уступлю я ей, а она нет. Будет ли польза?
Будет, будет! улыбается старичок. Грязь грязью не смоешь, огонь огнем не загасишь. Только покорное слово гнев укрощает.
Пока Степан думал, сапогом землю ковыряя, старик ушел. Пошел и Степан к себе. Только вошел задумчиво, Марфа с лавки подскочила и к нему со скалкой! Еле терпения ей хватило, чтоб мужа дождаться и чтоб последним словом не его грохнувшая дверь была, а ее ухватистая скалка.
Замахнулась на него привычно, а он и не закрылся, и не отпрыгнул, и не схватил табурет в оборону, а сделал то, от чего у Марфы рука ослабла и скалка из вялых пальцев на пол брякнулась.
Поклонился Степан ей в пояс и говорит с покаянием:
Прости меня, Марфа, что в доме у нас не мир, а война. Моя вина, что ни в какой малости тебе не уступаю. Теперь же слова поперек не скажу.
Марфа глазами хлоп-хлоп. Не-ет, думает, не проведешь! Хитрость какую удумал! Не на такую напал!
Однако на стол собрала, to молчании пообедали. Марфа за мужем настороженно наблюдает, ждет от него каверзы, а каверзы никакой и нет. «Может, он от скалки головой повредился?» думает. Так до самого вечера Степан ей во всем уступал, ни в чем не перечил, и вот это Марфу и взбесило. Давай ни с того ни с сего кричать, визжать, ногами топать, а Степан все одно талдычит: «прости» да «прости».
И что же это я одна как припадочная верещу? опомнилась наконец. Рядом с такой кротостью собакой гавкаю!
Села на лавку и ну реветь!
Он и да чего же мы с тобой наделали-и-и! Ой и на чего же мы свою жизнь потратили-и-и!!
А Степан рядышком сел, обнял ее и тоже басом заревел. Так и ревели, пока не устали. Как семена имеют нужду в дожде, так и душа нуждается в слезах, чтобы смягчить ее черствость и жестокость. Вот и эти, отплакавшись, по-новому на себя глянули и улыбнулись.
А ты чего это, Степан, вдруг такой добрый стал?
Да один старик мне бревно показал, оно-то меня и перевернуло. Наклонился и поднял с пола иконку Николая Угодника. Господи! Да ведь это он, тот старик! Да быть такого не может!
И после этого чуда стал Господь деток им слать одного за другим, одного за другим, так что люльку едва освобождать успевали.
Живой покойник
Коротка молитва, а спасает.
Сначала только после работы пил, а потом во вкус вошел и перед работой начал «для ловкости пальцев и гибкости мозгов».
Однако пальцы его вскоре негнущимися стали, а сам он превратился в самого горького пьяницу во всем городе. Когда под забором валялся, бесы его своим шершавым языком пробовали: теплый еще или уж можно крючьями в ад волочь. Так потом даже у них, бесов, три дня язык от горькой водки горел! Не стали его в дома звать, потому что «гибкость мозгов» у него такая сделалась по гвоздю молотком попасть не может.
Идет он однажды осенью по улице, бесцельно в землю уставившись, и думает равнодушно: «Эту зиму не протянуть уж мне. Ну и ладно».
Вдруг слышит, кто-то в окошко ему стучит. Глянул знакомая вдова, у которой он дверь чинил, зовет: зайди, мол. Зашел, кепку снял, у порога мнется.
Ты моего мужа Ивана помнишь? спрашивает вдова.
Как же, помню. Его на фабрике колесом железным зашибло.
Сегодня пять лет с того дня. Хочу камень на его могилку заказать, а денег нет. Вот только цепочка золотая он подарил. Ты ведь всех мастеров знаешь, Тихон, сходи поторгуйся, может, кто возьмется за ату малую цену, а? А я тебя за это всю зиму кормить буду.
Попробую, степенно Тихон говорит, а сам рад, что кто-то ему еще верит.
Да ты не потеряй цепочку-то. Больше у меня ничего нет.
Завернула ее в бумажку и Тихону во внутренний карман поглубже затолкала. Идет Тихон и размышляет, как бы вдове помочь, ведь никто за такую цену связываться не будет. А тут кабак на пути.
«Зайду, думает, может, кто чего подскажет».
Однако хозяин ручищи растопырил и давай позорить при всем народе:
Иди отсель, пьянь подзаборная! У тебя долгов пять возов.
А кто ты таков есть?! выпятил грудь Тихон. Я вот заказ получил и плату тоже!
И показывает всем цепочку в бумажке. Кабатчики его под руки и со всем почтением за столик, а на столике, откуда ни возьмись, водочка в запотевшем лафитничке, а на закуску друзья-собутыльники подсели.
Ну, Тихон, опять в люди выходишь. Это надо обмыть.
Через час Тихона без чувств из-под стола выволокли, цепочку платой за водку забрали, а бумажку с усмешкой обратно в карман затолкали. Самого же на его любимое место, под забором, уложили. Под утро очнулся, весь в росе, окоченел, стал вспоминать, что вчера было, и ужаснулся. Поминальные вдовьи деньги пропил!
После такого, шепчет, жить никак нельзя. Буду здесь лежать, пока не околею. Найдут меня, закопают поглубже, а позор мой еще долго по земле бродить будет. Нет, Тихон, вдовьи деньги надо вернуть, а после уж можно и ножки протянуть!
Пока эдак вот в раздумье лежал, люди на работу пошли и наткнулись на Тихона, а он от сраму глаз не открывает, лежит не дышит, холодный, будто мертвый.
Бабки сбежались, запричитали: прибрал, мол, Господь непутевого Тихона, однако надо его по-христиански похоронить.