Студенты, которым в этот час выдалось посетить гардероб и наблюдать сцену, улыбались, а Глинский покраснел. Если его щеки стали пунцовыми, то кончики ушей приобрели насыщенный оттенок малинового.
Ну, как-то так, улыбнулась я Маринке, которая все еще таращилась на озадаченного Стасика.
Жень! окрикнул он.
Чего тебе, Глинский? не поворачиваясь, спросила я.
Я позвоню? Вечером
Попробуй, хмыкнула я, прекрасно зная, что его номер давно в черном списке.
Да, некоторые проблемы решались вот так вот просто, минута времени и можно оставить инцидент в прошлом, но бывает иначе. И вот один такой случай тревожил меня с самой субботы. И главное вовсе не то, что меня опять взяли на «слабо», а то, что я до сих пор не рассказала Светке. А ведь когда-то мы поклялись не скрывать друг от друга ничего, что может хоть как-то изменить жизнь любой из нас.
Вообще, нам, наверное, повезло по жизни и для этой самой жизни. Многие бы решили, что сестры родились в рубашках. Ну, сами посудите, двух едва достигших двухлетнего возраста малышек нашли в картонной коробке на пороге запасного входа в дом малютки ночью, зимой, в двадцатиградусный мороз. Да на таком морозе минтай за час в камень превращается, не то что детское тельце. А мы выжили, потому что грели друг друга. Хотя, не соберись в тот вечер сторож Михалыч за порцией разврата к ночной нянечке Сергеевне, возможно, и мы бы превратились в свежемороженые тушки, но нас нашли.
Приютили, обогрели. На вопросы об именах ответили «Ения» и «Слана», так нас в метриках и записали как Евгению и Светлану Ивановых. Почему Ивановых? Наверное, потому что в России это уже вымирающий род, а мы так удачно в него вписались.
Отношения с ребятами складывались непросто. Я смутно помню, отчего так произошло, но после первой же драки к нам прилипло одно на двоих прозвище «ведьма». Тотальный игнор со стороны детей еще больше сблизил с сестрой. Тогда-то мы и принесли нашу клятву.
Желающих удочерить хорошеньких малышек было много, но по каким-то неведомым причинам в самый последний момент происходило что-нибудь такое, что мешало очередным потенциальным родителям это сделать.
К пяти годам у меня развилась интуиция. Я хоть и велась на глупое «слабо», но всегда знала, что спор, даже самый опасный, обязательно выгорит. Что касается новой семьи, то у нас со Светкой даже игра веселая по содержанию и печальная по факту появилась.
Жень! Жень! Там за нами приехали! кричала она, как только появлялась очередная пара.
Мы бежали смотреть.
Не наши, авторитетно заявляла я, прислушиваясь к внутреннему голосу.
Так продолжалось несколько лет, пока нам не исполнилось по семь лет. И вот однажды в детском доме появилась пара Бурмистровых Елена и Леонид. Странные люди для детского восприятия. Он огромный, словно шкаф, с цепким взглядом, кулаками, как пивные кружки, и шрамом через все лицо, делавшим его вид еще более лютым и свирепым. Она напротив вся такая легкая светлая, с улыбкой, согревающей будто солнечный лучик всех, кого касалась. А какая на ней была шуба! Я даже не знала, что в мире бывают звери с такой прекрасной серебристой шкурой. Или бывали С Леонида бы сталось достать для жены самого последнего представителя этой живности. Но главное, эти такие разные двое, несомненно любили друг друга. Не знаю, с чего мы так решили, но дети такие вещи на раз просекают.
Жень, они за нами приехали! как обычно зашептала Светка.
Да, это наши, с удивлением констатировала я, прислушавшись к интуиции.
Нас забрали в тот же день. Все решил пухлый конверт, который Леонид передал странному дядьке в кабинете нашего директора. А Анне Ивановне велел:
Только запакуйте их во что-то более приличное.
Ой, ну что ты такое говоришь, родненький, голос Елены зазвенел хрустальным колокольчиком. Да, она всегда называла его «родненьким» и одна единственная во всем мире могла повлиять на этого огромного нелюдимого медведя. Я сама поведу их по магазинам и нарядно одену.
Как скажешь, любимая, ответил Леонид. Когда он говорил с женой, его голос и интонации менялись. В них появлялась теплота и забота.
Угрозы от них я не почувствовала, и вскоре, держа за руки новых родителей, мы со Светкой покинули детский дом.
Девять лет наша жизнь была вполне сносной, хотя любви с опекунами не сложилось. Тогда, в тусовке, где вертелись Елена с Леонидом, стало модным меценатство. Помочь деньгами тяжело больному, организовать выставку, полезный фонд или даже усыновить сиротку. Так что нам повезло вовремя подвернуться на глаза чете Бурмистровых, чью фамилию мы со Светкой теперь носили.
Елена, наверное, питала к нам определенную привязанность, как к любимым куклам, которых нужно одевать в красивые платья и устраивать для них праздники. Но когда игра надоедала, кукол убирали в пыльный шкаф. Впрочем, грех жаловаться, наш шкаф был уютным, с красивой мебелью и веселыми занавесками, заставленный игрушками и книжными шкафами. К нам даже приставили отдельного человека Василича, который докладывал о том, что нам нужно, и возил в школу.
А потом Елена заболела. Где только Леонид не пытался ее лечить, куда только не летал. И вот из очередной поездки он вернулся один. О том, что нашей приемной матери не стало, мы узнали от Василича. В тот вечер Бурмистров его уволил, и мужчина заходил попрощаться.