Я ещё не до конца осознаю случившееся, но чувствую, как оно становится неотвратимым. Словно с каждым беззвучным перемещением секундной стрелки часов, висящих в паре метров от меня и захвативших всё моё внимание, что-то очень важное безвозвратно уходит всё дальше и дальше: секунда шаг, секунда шаг... Голову вдруг сильно сдавливает, перед глазами всё плывёт: часы, потолок, чьи-то ботинки и, наконец, темнота.
Когда мрак рассеивается, я чувствую болезненную резь в глазах и с ужасом думаю, что ослеп. Но уже через мгновение слишком яркий белый свет перестаёт раздражать почему-то опухшие глаза, и страх отступает. Чтобы рухнуть на меня вновь уже с удвоенным весом. Ощущение, что моя голова находится в вакуумном пузыре, вскрывает моё сознание тупым ржавым лезвием, оставляя за собой кровавые ошмётки безысходности и обжигающие болезненные воспоминания.
Часть 2
В детстве я деда боялся, в юности считал слабым. И только сейчас смог ощутить всю ту внутреннюю агонию, в которой ему приходилось не жить существовать долгие годы. Ведь теперь я тоже знаю вкус безвозвратной потери части себя неприятно кислый, с оттенком металла от крови из прокушенной губы. Мне безразлично, что обо мне подумают, если услышат мой крик раненого зверя, люди, находящиеся в больнице, в которую меня поместили, наверное, из-за потери сознания, но я сам не готов к тому, что буду единственным, кто этого не услышит. Словно этот отсутствующий звук пробирающим до костей образом превратит моё нелепое предположение в диагноз, последним словом в котором будет «безнадёжен».
Мой предок был моложе меня, когда оглох, отца же и его сестру этот недуг, кажется, и вовсе не коснулся, хотя я и помню напряжённые переглядывания и скомканные разговоры на эту тему. Сам я не задумывался о возможной наследственности и до этого мгновения даже не вспоминал о старике с безжизненными глазами. И пусть я не жил музыкой, как когда-то он, боль от потери не становится терпимее. Ещё и эти больничные стены поднимают из глубин памяти то, что я силился забыть много лет, рисуя на светлом фоне необъятные стволы, покрытые жутким неправильным мхом, заставляя
волосы вставать дыбом, а рот открываться в немом крике. Не могу точно сказать, не привиделось ли мне, скорее всего, нет, потому, что на какое-то время я почувствовал лёгкость и заснул, но меня, кажется, «успокаивало» несколько человек в белой форменной одежде. Похоже, удержать себя от банальнейшей истерики я не смог.
Когда я пришёл в себя во второй раз, первым, что я почувствовал в безмолвной темноте, спрятавшись от всего мира за опущенными веками, было тёплое ласковое прикосновение до боли знакомых пальцев, убирающих волосы со лба. В этот самый момент и пришло осознание, а вместе с ним пустота, которая, судя по всему, теперь будет моей пожизненной спутницей. Как бы моя жена не начала ревновать. Глядя на подбирающегося ко мне человека со шприцем, я почти с удовольствием понимаю, что сегодня меня ждёт ещё одна ночь без кошмарных блёклых старческих глаз, взирающих на меня с болезненным пониманием. Что ж, это выход. Пока я здесь, стоит почаще веселить себя неуместными глупыми мыслями хоть высплюсь.
Ничто не длится вечно, и спустя ещё пару дней, наполненных горечью разочарования в жизни вообще и в современной медицине в частности, а также пресным вкусом больничной еды, меня отправляют домой. Мне не нужно слышать врачей, чтобы понять, что это значит нет смысла занимать отдельную палату пациентом, помочь которому они не в силах. Всю дорогу до дома я не произношу ни слова, кажется, я набесился за эти дни на несколько лет вперёд и сейчас чувствую себя выжатым лимоном и, судя по отражению в боковом зеркале, выгляжу таким же кислым и помятым.
А вот профиль моей жены, на удивление сосредоточен, можно подумать, она так внимательно следит за движением, но я слишком хорошо её знаю, чтобы поверить в это. Водитель она с приличным стажем ни разу не попалась, когда в годы буйной юности развлекалась стритрейсингом. Мне иногда даже думается, что водить она научилась раньше, чем ходить. А сейчас глаз не отводит от дороги, словно села за руль впервые в жизни. Наверняка у неё накопилась масса подбадривающих острот и колкостей, призванных поднять даже труп, зарядив его оптимизмом, но она знает, что я ничего из этого не услышу. Она знает и пытается найти варианты, подходящие для такого случая, но не находит.
Одна из причин, по которой я захотел быть именно с ней она всегда поддерживает меня, не всегда тактично, порой от такой поддержки очень хочется бежать, но всегда искренне, всегда рядом, когда действительно нужна. Ещё одна причина чарующий бархатистый голос, будоражащий и лишающий воли. Голос, который я больше никогда не услышу.
Переступив порог дома, я думаю: «Что если всё это мне приснилось и сейчас, включив кофемашину, я услышу шум мельницы, дробящей зёрна?» Но не всем желаниям суждено сбыться. Промаявшись до вечера, я всё-таки решаю что-то сделать. И первой гениальной мыслью становится приготовление ужина. Надо же хоть как-то отблагодарить свою вторую половинку за бессонные ночи у моей постели, не говоря уже о том, что все эти часы ей придётся отрабатывать, просиживая в душном офисе.