Ивана! Ивана Нарышкина сыщите! С него вся смута.
Дядька Афанасий смотрел на сестру, не отрываясь и не прекращая беззвучных рыданий. Царица перекрестила его.
Прости Афоня, не сберегла.
Стрельцы стащили того в толпу. Не спустившись и до середины высокого крыльца, брата царицы швырнули вниз. Дядька Афанасий успел только коротко вскрикнуть, когда два копья вышли из его спины. Волна ужаса, страха и ярости опять поднялась из глубин моего сознания. Я отдвинулся за спину брата. Несколько минут успокаивал ребенка в себе. Старался доказать, что убивать его стрельцы не будут и он царь для них даже сейчас. Наконец Пётр опять сжался, спрятался во мне. Ощущение того, что защищаю ребенка, позволило мне расправить царские плечи и выглянуть на крыльцо.
Из дворца вышел щуплый стрелец и зашептал что-то на ухо Хованскому. Тот удивленно что-то так же тихо переспрашивал его. В это время от двери входа на крыльцо стали выбегать бунтовщики, а за ними из дворца вышел церковник. "Патриарх Иоаким". Площадь замерла. Стрельцы отхлынули от крыльца. Вышедший патриарх благословил царскую семью и всех дворовых, кто был на крыльце. С ним вместе шли два священника, чины которых я определить не смог, а Петра спросить не догадался.
Православные, патриарх обратился к толпепочто смуту затеваете? Неужто не видите что и царевич и царевны, все живы?
То не мы, то Нарышкины смутничают! Не нужно нам ничьих советов! Не хотим царя Петра! Ивана! Ивана на царство! Нет, Ивана не можно! Петра! Вновь зашумели стрельцы, однако, стало заметно, что первичный запал угасал.
То дума да собор решить должны.
Бояре решат! Изменники они! Нет им веры! Ивана, Ивана Нарышкина отдайте нам! Он вор! И Языкова, и Ромодановскогокричали стрельцы. Без Ивана не уйдем!
Успокоившееся было стрелецкое море, вновь всколыхнулось.
Невместно всем вам в думе быть. Несите завтра челобитные на обиды свои, да челобитчиков сами выберите, кто за вас пред государем стоять будет. Сказал патриарх.
Любо ли вам стрельцы, что бы я стоял за вас перед государем? Крикнул тут в толпу Хованский. Любо?
А я вам выставляю вино у Москвы-реки! Вышел на передний план Василий Голицын. Любо?
Любо! Любо! Будь княже за нас. Будь нашим воеводой! Идем за Москву-реку на двор к Нарышкиным, сыщем воров!
Толпа отхлынула от крыльца и большая часть стрельцов подалась в сторону Спасских ворот. Всё царственное семейство начало через разные двери с крыльца возвращаться во дворец. Милославские пошли в центральный вход на задний двор и через него в терем царевен, а Нарышкины с немногочисленными союзниками повернули в сени Грановитой палаты. Хотя у меня самого начался небольшой отходняк, но "передать управление" Петру я не решился. Ребенка-царя события сегодняшнего дня так напугали, что он все ещё не решался показаться. Царица же крепко держала меня за руку и боялась отпускать. Так и прошли до её палат по разоряемому дворцу. Многолюдные, по памяти Петра, царские хоромы поражали меня пустотой. Все дворовые попрятались. Служки и челядь сидела в подклетях тише воды, ниже травы. Ни бояре, ни сыны боярские и дворяне, в последние дни толпившиеся у Постельного крыльца, стремясь попасть во дворец к новому царю, сегодня даже в Кремль не пришли. По всему дворцу разносились крики стрельцов ищущих своих недругов и празднующих победу. Взглянув на мать, мне захотелось сказать ей что-то ободряющее, но побоялся. Местное наречие я понимал сносно, а разговаривать хорошо мог только при помощи Петра. В её палатах поднялись сразу в спальную горницу. Там из угла к нам метнулась какая-то старушка. Запричитала, заохала. Я не прислушивался, да и царица, не говоря ни слова, легла на перину.
Петруша, посиди со мной.
Я сел на низкую лавочку рядом с кроватью. Матушка лежала на спине, глядя в потолок. Глаза её были полны слёз, но царица сдерживала рыдания. Красивое волевое лицо её почернело от пережитого. Но растерянным оно никак не выглядело, напротив, казалось, что государыня не столько сожалеет о гибели родственников, а более ищет, как спасти себя и сына своего. Вспомнилось ещё из школьного курса прозвище матери ПетраМедведица. Действительно, как загнанная в угол медведица, которая еще вчера казалась добродушной и простой, сейчас ожидает лишь удобного момента пустить в ход свои когти. Повинуясь внутреннему сочувствию к этой чужой мне женщине, я взял её руку и стал робко гладить. Рука матушки легко дрогнула, но она не повернула головы, оставаясь также лежать на кровати. Внутри сознания встрепенулся Пётр. Меня обдало волной нежности к матери, которая шла от него. Не в силах сдержаться царь приник к родной руке и тихо заплакал. Я же убедившись, что ребенок готов опять руководить нашим телом, малодушно нырнул в "подсознанку".
Настало время проанализировать ситуацию. Всплеск адреналина у Петра имел воздействие и на мое сознаниевсё-таки тело у нас одно на двоих и физиология общая. В чистом виде я, конечно, вряд ли позволил бы себе такую смелость как сопротивление долговязому стрельцутем более мне известно, что жизни моей смута вроде как не угрожает. Интересно, мой поступок выбивается из того хода событий "хованщины" как он был предопределен историей? К каким последствиям приведет удар царем стрельца я тогда представить и не мог. Встал вопрос предопределенности для любого попаданца-вселенца. Я не был до конца уверен, что попал в прошлое своего мира. Да и в этом случае у меня не было достаточно точных данных об этом периоде истории. Все свидетельства дошли до 21 века более в литературных зарисовках да весьма тенденциозных свидетельствах очевидцев. И даже сочинения серьезных историков не были на сто процентов достоверны, так как опирались на те же заинтересованные свидетельства. Как дальше поступать я не знал. Должно ли мое вмешательство повлиять на ход событий или нет. Как себя дальше поведет Софья? Уничтожить сейчас и царицу, и Петра (меня) было просто. Верных нам людей в Кремле почти и не осталось.
Софья, Софья Так похожа оказалась она на мою жену! Конечно, царевна далеко не красавица как у Герасимова, но и не такая уродина, как изобразил её Репин. Темные волосы, выбивающиеся из под венца, тонкий прямой нос и алые губы. На лице белил да румян самый минимум, словно не тереме XVII века она прихорашивалась, а гримировалась у лучших мастеров Мосфильма. Но главное глаза, эти темные глаза в окружении длинных ресниц популярного во время оно чайного цвета, завораживали своим умным взором. Фитнес, немного современной мне косметики, да соответствующий прикид, думаю, смогли бы из неё сделать весьма интересную особу и в моем времени. Знать бы, что она подумала про меня, про мой взгляд на неё. Ишь как кинулась защищать от бунтовщика! Судить о ней непредвзято я теперь мог с очень большим усилием. Да и опасности непосредственно от неё я не ощущал. Сразу подумалосьможет стоит полюбовно власть поделить? Поговорить бы с ней наедине. Но когда и как? Меня сопровождают всегда несколько стольников, и если даже оторваться от них, как пробраться в терем Софьи? И как разговор вести?
Разговор что сказать придумать думаю можно, но вот выразить это на тутошнем наречии Петра я понимаю практически без перевода, а вот местных персонажей не сразу, и говорить надо учиться заново. Обороты из других времен постоянно крутятся на языке, без помощи носителя ошибиться легче легкого! Когда царь читает мои воспоминания, я чувствую, что мы с ним говорим немного на разных языках и мне невольно приходится "переводить", но перевод этот зело интуитивен и более основан на образах, чем на понятиях. Кстати, возможность буквального воспроизведения носителем читанного когда-то мной текстадовольно приятная неожиданность. Читал я много и всего разного Улыбнулся про себя: "Даже стандартного рояля попаданцасупер-пупер ноутбука не надо, сразу небольшой оркестрик".
Глава 6
В Благовещенский собор на вечерню, мы не пошли. Службу провел какой-то батюшка в небольшой церковке, примыкавшей к нашему терему. Интересно, в период моего беспамятства Пётр на исповеди что говорил? Ребенок то набожен, по сравнению со мной, до фанатизма, и не сказать правды духовнику для него большой грех. Тем не менее "изгонять" меня из тела царя не пытались. Значит либо Пётр утаился, либо духовник очень умный попался. Но в любом случае я не рисковал с обрядовой частью во дворце, предпочитая передавать управление общим телом своему донору.