Из моей деревни потупились и молчали, а местные с каким-то веселым равнодушием осматривали меня: ловко, мол, тебе старик загнул.
Еду в гости к одному молодому человеку, звавшему к себе. Молодому человеку двадцать три года, и он в этом году кончил университет. Его имение верстах в десяти.
Нарядное, веселое утро. В селах народ идет в церковь, и дрожащий торопливый звон стоит и далеко разносится в неподвижном воздухе.
Мой ямщик круто повернулся ко мне и заговорил:
Всякое слово ты от нас принимаешь, и просто, вот как с самим собой, говоришь, то и с тобой. Вот сейчас мужика взять. Оно, конечно, мужик, а ведь мужик-то себя отлично понимает. Ты слышал, что даве-то старик толковал. Он ведь умный старик: во как в нем это одно к одному.
Ямщик повернулся к лошадям, подхлестнул пристяжную и опять обратился ко мне:
Барин считает, что мужик ничего не понимает, а мужик считает, что барин мужицкого дела не знает. Только и всего, что тому можно над мужиком мудрствовать, а мужику свое дело и то нельзя делать. Встало дело корми. Корми? А подать-то кто платить будет? Долго ли покормишь?! Лошадка-то в телегу села, кучер лошадь повез. Далеко ли уедешь, твое хоть дело?
Ямщик повернулся к лошадям и озабоченно-внимательно заглянул кореннику в бок. Чрез мгновение он уже опять смотрел на меня и так же озабоченно-тревожно заглядывал мне в глаза.
Так как же? спросил он. Неловко ведь? Неловко, неловко сами видим, что неловко, а как быть-то?
Ямщик помолчал немного и продолжал:
Сейчас взять хоть лошадей. С весны прошлого года дело открывалось. Осень прошла, все на виду стало: нет кормов, на Кавказе корма. Сплавь по Волге скотину; ну, скажем, рубль туда, назад рубль, зимовка три, пять рублей. Сейчас нам на деревню отпущено пять лошадей по двадцать пять рублей на эти деньги двадцать пять лошадей заместо пяти уберегли бы. Да не только двадцать пять, а то, что среди зимы мотали, то, что всякий надеялся до последнего: всё ждали, вот-вот извоз из Нижнего откроют Господи, как мы того, что лед рубить надумал, честили! Ну можно ли этакое дело исполнить?! Оттянули время, а тут, слышь, и совсем отказ. Который бы сначала половину бы продал скота, теперь скормил корм, должен был всего решиться. Оно и выходит, что ежели бы на Кавказ отсылать, так на те же деньги не двадцать пять голов, а все пятьдесят сберегли бы.
Ямщик ткнул кнутом в хвост коренника и кончил:
А сейчас пять лошадей
Через полчаса мы уже говорили о том молодом человеке, к которому я ехал.
Лет сорок тому назад экое заведение тут было!.. Город, прямо город Винный завод, бумажный Народу-то, народу кормилось Устройство какое Праздник это придет я парнишкой еще был что уж это? Миткаль, да сарафаны, да сапожки
Ямщик задумался.
Так, точно рукой смахнуло И куда народ девался и где все это все повалилось Старик-то и сейчас жив. Да чего, девяносто лет. А до сих пор, как солнце еще не встанет, выскочит во двор: все будто распоряжаться
Ямщик рассеянно погладил кнутом пристяжку.
А чего распоряжаться?! Так только смех один: ничего ведь нет.
Хозяйства не ведут?
Все дело потухло Совы да он. И ведь живет же Даром что девяносто, а бегает не хуже молодого Известно, не ломаный Рабочему человеку не стерпеть никогда Все равно как лошадь рабочая или же, к примеру, заводская
А молодой как ему приходится?
Внуком.
Молодой что ж, тоже делом хозяйским не занимается?
Ямщик не сразу ответил.
Нет же, не занимается Он ведь тоже Господь его знает
Ну?
Да этакий он, точно не в сборе, развальный какой-то Мать-то у него рано померла, а тут экономка ли, нянька ли ее заступила Она его и набаловала Его бы порезче стряхнуть бы, а она и так и этак пирожками, да тем, да другим Он и вышел этак
точно не в сборе Быдто сам не в себе развальный А так-то в нем все как есть
Мы въезжали на пригорок, а оттуда в долину открывался вид. На первом плане развалившаяся мельница и прорванный высохший пруд. Дальше тянулись по обеим сторонам громадные каменные корпуса с провалившимися крышами. Еще дальше густой высокий сад и масса построек в нем. Из-за зелени выглядывал весело барский дом в два этажа. Выше сада красиво рисовалась оригинальная, с плоской крышей, церковь род портика, окруженного коринфской колоннадой. Каменная ограда, местами развалившаяся, местами сохранившая свой красивый причудливый узор. За ней несколько памятников: тонких, белых, на высохшей траве в блеске безоблачного голубого неба. Все красиво, эффектно, величественно и все подавляет какой-то пустотой, отлетевшей жизнью.
Потянулись какие-то обгорелые остовы, громадные пустые дворы и постройки с тенями своих обитателей.
Вот и усадьба, громадный заросший двор, заколоченный, точно слепой, двухэтажный барский дом с битыми стеклами, отвалившейся штукатуркой. Ряд флигелей направо и налево.
Меня повели в самый маленький и невзрачный.
Выбежала босая молодая горничная; посмотрела на меня и бросилась со всех ног назад. Вышла дама, и нетрудно было сообразить, что это и есть воспитательница. Добрые голубые глаза, загорелое лицо, простая ласковая речь.
Пожалуйста, пожалуйста. А наш-то спит ведь