Так я же их слышал, защищался голос. Господин редактор, когда воруешь, надо держать ушки на макушке, слушать, кто там под окном шлепает.
И опять в них была мышь продолжал я.
Мышь! нерешительно возразил голос. Так в лавках завсегда бывают мыши. Я об них писал только в трех
Короче говоря, перебил я, ваши стихи превратились в пустой литературный шаблон. Без оригинальности, без вдохновения, без новых образов и эмоций. Это не годится, друг мой. Поэт не смеет повторяться Мой гость с минуту помолчал.
Господин редактор, сказал он, да ведь оно завсегда одно и то же. Попробуйте воровать что одна кража, что другая Нелегкое это дело.
Да, сказал я. Надо бы вам взяться за другое ремесло
Обчистить церковь, что ли? предложил голос Или часовню на кладбище?
Я сделал энергичный отрицательный жест.
Нет, говорю, это не поможет. Дело не в материале, молодой человек, дело в его творческой интерпретации. В ваших стихах нет никакого конфликта, в них каждый раз дается только внешнее описание заурядной кражи. Вам надо найти какую-нибудь свою внутреннюю тему. Например, раскаяние.
Раскаяние? с сомнением сказал голос. И вы думаете, стихи тогда станут лучше?
Разумеется! воскликнул я. Друг мой, это придаст им психологическую глубину и эмоциональность.
Попробую, задумчиво отозвался голос Не знаю только, пойдут ли у меня кражи на лад. Понимаете, потеряешь тогда уверенность в себе. А без нее сразу засыплешься.
А хоть бы и так! воскликнул я. Дорогой мой, что за беда, если вы попадетесь?' Представляете себе, какие стихи вы напишете in carcere et catenis [в темнице и оковах (лат ) ]. Погодите, я вам покажу одну поэму, написанную в тюрьме. На это вам не мешает взглянуть.
И она была в газетах? спросил замирающий от волнения голос.
Голубчик, это одна из самых прославленных поэм в мире Зажгите лампу, я вам ее прочту.
Мой гость чиркнул спичку и зажег лампу. Он оказался бледным, прыщеватым юношей таким может быть и жулик и поэт.
Погодите, говорю, я сейчас найду ее.
И взял с полки перевод «Баллады Рэдингской тюрьмы» Оскара Уайльда. Тогда она была в моде.
В жизни я не декламировал с таким чувством, как в ту ночь, читая ему вслух знаменитую балладу, особенно строку «каждый убивает как может». Гость не спускал с меня глаз. А когда мы дошли до того места, где герой поднимается на эшафот, он закрыл лицо руками и всхлипнул.
Я дочитал, и мы замолчали. Мне не хотелось нарушать величия этой минуты. Открыв окно, я сказал
Кратчайший путь вон там, через забор. Покойной ночи.
И погасил лампу.
Покойной ночи, произнес в темноте взволнованный голос. Так я попробую. Большое спасибо
И он исчез бесшумно, как летучая мышь. Все-таки это был ловкий вор
Через два дня его поймали в одном магазине. Он сидел с листком бумаги у прилавка и грыз карандаш. На бумаге была только одна строчка: «Каждый ворует как может» явное подражание «Балладе Рэдинской тюрьмы».
Суд дал ему полтора года, как рецидивисту-взломщику.
Через какой-нибудь месяц мне принесли от него целую тетрадку стихов. Вор описывал страшные вещи сырые тюремные подземелья, казематы, решетки, звенящие оковы на ногах, заплесневелый хлеб, дорогу на эшафот и невесть что еще. Я прямо ужаснулся чудовищным условиям в этой тюрьме.
Журналист, знаете ли, проникает всюду, вот я и устроил так, что начальник той тюрьмы пригласил меня осмотреть ее. Это оказалось вполне гуманное и благоустроенное заведение. Своего вора я застал как раз в тот момент, когда он доедал чечевичную похлебку из жестяной миски.
Ну что, говорю я ему, где же эти звенящие оковы, о которых вы писали?
Вор смутился и растерянно покосился на начальника тюрьмы.
Господин редактор, забормотал он, ведь про то, что тут есть, не напишешь стихов Что поделаешь!
Так у вас нет никаких жалоб? спрашиваю я.
Никаких, говорит он смущенно Только вот стихи писать не об чем.
Больше я с ним не встречался. Ни в рубрике «Из зала суда», ни в поэзии.