Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович Ранние всходы Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Когда на правой стороне дороги показались высокие фабричные трубы, Машу Честюнину охватило какое-то еще не испытанное жуткое чувство. Эти трубы говорили о близости Петербурга, того Петербурга, где она уже не будет по-провинциальному "Машей", а превратится в официальную "Марию Честюнину". Ей казалось теперь, что не она мчится на поезде Николаевской железной дороги в заветную для всей учащейся молодежи столицу, а что Петербург летит навстречу к ней. Страх перед неизвестным будущим вызывал неопределенную тоску по том, что осталось там, далеко-далеко. Теперь она решительно всем чужая, никто её больше не знает, никому до неё нет никакого дела, и жуткое чувство молодого одиночества всё сильнее и сильнее охватывало её. Она боялась расплакаться и отвернулась к окну, чтобы никто не видел её лица. В моменты нервного настроения на неё нападала какая-то чисто-бабья плаксивость, за что она ненавидела себя от чистого сердца, а сейчас в особенности. Её волнение усиливалось еще больше от молодого задорного хохота, доносившегося с соседней скамьи, где сидели белокурый студент с узенькими серыми глазками и девушка-студентка. Молодые люди, видимо, чувствовали себя прекрасно, болтали всю дорогу и смеялись, потому что были молоды. Честюниной казалось, что студент хохочет как-то неестественно и только притворяется, что ему весело, и она почувствовала к нему завистливую антипатию. Вероятно, он очень глупый, потому что серьезные люди не будут так смеяться. И остальная публика третьего класса, кажется, разделяла это мнение, потому что все оглядывались на хохотавшего студента и смотрели на него злыми глазами. -- Эк его разбирает!..-- ворчал седенький благообразный старичок, сидевший напротив Честюниной.-- Даже противно слушать. Этот старичок тоже не нравился Честюниной, потому что целую ночь мешал ей спать своим храпением, охами и шопотом каких-то молитв. Ей почему-то казалось, что он не добрый, хотя старичок несколько раз пробовал с ней заговаривать. -- Сударыня, вы откуда изволите ехать? -- Из Сузумья... -- Извините, пожалуйста: что же это такое будет, то-есть это самое Сузумье? -- Уездный город... -- Так-с... А позвольте узнать, какой губернии? Честюнина назвала одну из далеких восточных губерний, и старичок с сожалением покачал головой, точно она ехала, по меньшей мере, с того света. -- Так-с... Значит, в Питер? Очень хорошо... А позвольте узнать, по каким таким делам? -- Учиться. -- Так-с... В гимназию, значит? -- Нет, я гимназию кончила, а еду поступить на медицинские курсы. Старичок посмотрел на неё какими-то оторопелыми глазами и с раздражением спросил: -- Значит, мертвецов будете резать? -- Да... Ответ, видимо, не удовлетворил любопытного старца. Он что-то пошептал про себя, угнетенно вздохнул и спросил уже другим тоном: -- Позвольте опросить, сударыня, а как же, например, родители? Я говорю к тому, что ежели бы моя собственная дочь.. Да ни в жисть!.. Помилуйте, молодая девушка, которая и понимать-то ничего не должна, и вдруг этакая мерзость... тьфу! Старичок даже зашипел от злости и благочестиво плюнул по адресу волновавшей его мерзости. -- Так как же, напримерно, родители? -- приставал он.-- Этакую даль отпущают одну-одинешеньку... -- Что же тут странного? Как видите, никто до сих пор не съел меня. -- Нет, я так полагаю, что ваши родители померли... -- Отец, действительно, умер, а мать жива... -- Из чиновников? -- Да... -- И состояние оставил родитель? -- Мама получает пенсию... -- Братья есть? -- Один брат в Москве в университете, а другой в гимназии. Этот допрос начинал раздражать Честюнину, и девушка начала придумывать, как бы оборвать нахального старика. Но ему, видимо, пришла какая-то новая мысль, и он спросил прежним заискивающим тоном: -- А может быть, у вас есть в Питере богатые родственники?.. -- Есть дядя. Он служит в министерстве... -- Генерал? -- Право, не знаю... кажется действительный статский советник. -- Богатый? -- И этого не знаю... Я его никогда не видала и еду в Петербург в первый раз. -- Так-с... Ну, это совсем другое дело, ежели есть дядя и притом в чине штатского генерала. Вы, значит, прямо к нему? -- Не знаю, право. Очень может быть... -- Конечно, к нему, хотя и говорится пословица, что деревенская родня, как зубная боль. Вы уж извините меня, сударыня, а надо пряменько говорить...
Совсем вы молоды, и можно сказать так, что как есть ничего не понимаете, а дядя-то уж всё понимает. У меня три таких знакомых штатских генерала есть... Аккуратно живут и держат себя весьма сосредоточенно. Навязчивый старичок совершенно успокоился и сосредоточил все свое внимание на хохотавшем студенте, но потом неожиданно обернулся к Честюниной и проговорил: -- А по-нашему, по-необразованному, лучше бы было, ежели бы вы, сударыня, остались в своем Сузумье да, например, замуж девичьим делом. Куда аккуратнее бы вышло, и маменьке спокойнее бы невпример, а то теперь вот как, поди, старушка-то думает... Может, у старушки-то и женишок был свой на примете? Что же, дело житейское... Последнее замечание вдруг сконфузило девушку, так что она даже покраснела. Любопытный старец смотрел на неё улыбавшимися глазами и покачивал головой. Впрочем, поезд уже подходил к Петербургу, и разговор прекратился сам собой. -- Эти вон трубы-то -- это всё фабрики на Неве,-- объяснял старичок, связывая подушку в узел.-- И столько этих фабрик... А вон дымит Обуховский завод. Пушки льют... Девушка молчала, охваченная опять волнением. Она вся точно сжалась и чувствовала себя такой маленькой-маленькой. Весь вагон поднялся на ноги, и все торопливо собирали свои пожитки, до веселого студента включительно. Честюнина наблюдала за всеми и думала, что вот этих всех кто-нибудь ждет, кто-нибудь будет их встречать и радоваться этой встрече, и только она одна составляет печальное исключение. Вопрос о том, остановиться у дяди или нет, всё еще оставался нерешенным. -- Слава тебе, господи,-- вслух молился старичок, крестясь на купола Александро-Невской лавры.-- Вот мы и дома, сударыня... Счастливо оставаться. Поезд уже замедлял ход. По сторонам мелькали пустые вагоны, а потом точно выплыла станционная платформа, на которой стояли кучки ожидавшей публики и бегали в синих блузах и белых передниках носильщики. Кто-то махал на платформе шапкой, слышались радостные восклицания, и поднималась суматоха разъезда. Честюнина дождалась, пока выйдут другие,-- ведь ей некуда было торопиться,-- и вышла почти последней. Платформа быстро очищалась от публики, и оставалось всего несколько человек, очевидно, никого не дождавшихся. Они пытливо оглядывали каждого запоздавшего пассажира, который выходил из вагона, и провожали его глазами. Когда Честюнина тащила свой саквояж и разные дорожные узелки, к ней подошел красивый молодой человек и проговорил: -- Простите, вы не мадемуазель Честюнина? Этот неожиданный вопрос смутил девушку, и она вся вспыхнула. -- Да, я... -- Имею честь отрекомендоваться: ваш двоюродный брат Евгений Васильевич Анохин. -- Ах, очень, очень рада... Как это вы узнали меня? -- Очень просто: по вашим узелкам. Сейчас видно провинциалку. Я так и мутерхен сказал... У нас комната приготовлена для вас. Да... Папа вчера получил письмо от вашей maman, a я сегодня и поехал встречать. -- Вот какая мама... А я еще просила её ничего не писать обо мне. Во всяком случае, очень благодарна вам за внимание... мне совестно... -- Помилуйте, Марья Гавриловна. Позвольте мне ваши узелки... Эй, человек!... Анохин имел совсем петербургский вид, как определила его Честюнина про себя. Какой-то весь приглаженный и вылощенный, точно сейчас сорвался с модной картинки. И говорил он чуть в нос, смешно растягивая слова. Молодое красивое лицо с темными усиками и темными глазами было самоуверенно, с легким оттенком вежливого нахальства. Рядом с ним девушка почувствовала себя самой непростительной провинциалкой, начиная с помятой дорогой касторовой шляпы и кончая несчастными провинциальными узелками. Она еще раз смутилась, чувствуя на себе экзаменовавший её с ног до головы взгляд петербургского брата. Он, действительно, осматривал её довольно бесцеремонно. Одета совсем по-провинциальному, как не одевается даже горничная Даша, а личико, с большими наивными голубыми глазами, мягким детским носом и свежим ртом, ничего себе, хоть куда. "Девица с ноготком,-- определил братец провинциальную сестрицу.-- Вот этакие белокурые барышни склонны в особенности к трагедии... "Я твоя навеки, а впрочем, в смерти моей прошу никого не обвинять". Очень понимаем... Папахен, кажется, ошибся". Пока артельщик получал багаж, Анохин болтал самым непринужденным образом и несколько раз очень мило сострил, так что Честюнина не могла не улыбнуться. Анохин заметил, что она очень мило улыбалась, как все люди, которые смеются редко. -- А знаете, Марья Гавриловна, я должен вас предупредить относительно одной тайны... Да, да, настоящая тайна! Вчера получено было письмо от вашей maman, a сегодня утром другое... гм... И знаете, адрес написан мужской рукой, немного канцелярским