меня... да... Вам, вероятно, знакомо, Вера Васильевна, это странное состояние, когда мысленно следишь за человеком, за каждым его шагом, и уже в воображении продолжаешь редкия встречи, непочатые разговоры, недоконченныя общия мысли. Вас это преследует, это наполняет вас, мучить, радует и опять мучит. С любимой женщиной входит и уходит счастье... -- Мне только остается позавидовать вашей жене, Николай Сергеич. -- Зачем вы так отвечаете? Ведь вы отлично понимаете, что я говорю о вас... Да, о вас. Когда я остаюсь один в своей рабочей комнате, ваша тень ее наполняет, когда я работаю -- вы стоите около меня, я тысячи раз повторяю про себя каждое ваше слово. -- Как жаль, что вам приходится иметь дело с тенями! Ваш идеал, к сожалению, неумолимо прикован вот здесь. Цветы вашего красноречия падают на холодный камень, и вы напрасно только тратите время. -- Опять не то... Это не вы говорите, это говорят другой человек. О, как отлично я вас знаю и понимаю малейшее ваше движение... Да и я совсем не тот, каким вы меня представляете, и этот другой теперь перед вами. Она с больной улыбкой посмотрела на него и, покачивая годовою, проговорила: -- Ник, Ник... Он бросился к ней, схватил руку и покрыл поцелуями. Она оставалась равнодушна и не старалась освободить руку. -- Верочка... -- Тс!.. Тише... Верочки больше нет, Верочка умерла. Да, давно и мучительно умерла. Зачем же вызывать агонию? Вы не пощадили даже слова, которое когда-то дала вам сама любовь, и вас теперь величает Ником каждый пьяный забулдыга. Поймите,-- это мое имя, я так называла вас когда-то... Есть известное уважение даже к могильным плитам, а ведь это живое слово. Матов сидел, опустив голову., -- Я не обманываю себя,-- продолжала Вера Васильевна, волнуясь все сильнее.-- Я вошла в свою роль... жены игрока... Эту тайну вы, конечно, знаете, или, по меньшей мере, догадываетесь о ней. А есть вещи, о существовании которых вы не догадываетесь... Она сама подвинулась к нему и заговорила совсем тихо: -- Да, есть... Я вас любила и... и люблю сейчас... Ни одного движения, а то я уйду. Да, я вас люблю, но я говорю о другом человеке... тот Ник всегда со мной, как создание моего воображения. -- Казните до конца... -- Если бы вы понимали меня, то не сидели бы здесь. -- Я ухожу... Он поднялся, но она заставила его сесть -- Еще одно слово... Для других обманутых женщин остается призрак утешения в том чувстве ненависти, которое питают к счастливым соперницам, а у меня даже этого нет. Моя соперница -- ея величество публика... Она вырвала вас и унесла на другой берег. Вы взяли от жизни все и теперь, как пресытившийся человек, захотели невозможнаго: вернуть старое. Наступила неловкая пауза. Он не двигался. Она точно проснулась и проговорила: -- Что же вы сидите здесь? Зачем? В следующий момент она обняла его, притянула его голову к себе и шептала в каком-то полусне: -- Вот эту голову я любила... Да, и волосы и глаза... Я не подозревала, что этими глазами на меня смотрит несчастье. Она быстро поцеловала его в лоб и исчезла, как тень. Он сделал несколько шагов к двери, остановился и, схватившись за голову, проговорил: -- Это какая-то бешеная комедия... Милая, милая, милая!.. Он вышел из будуара, пошатываясь. Его уже разыскивал доктор. -- Куда это вы пропали, Ник? Матов взял доктора за пуговицу сюртука и проговорил: -- Милый доктор, вы знаете, как я вас люблю, а поэтому не называйте меня Ником... -- Вы считаете это амикошонством? -- Нет... Так, фантазия... -- Хорошо, хорошо... А знаете последнюю новость: Войвод сейчас купил у Самгина прииск и выдал задаток. Да, без всяких документов, прямо на честное слово. -- Да?-- удивлялся Матов, ничего не понимая. -- Знаете, я даже начинаю переменять о нем свое мнение. Значит, у него есть деньги, если он может их бросать, а если есть деньги, то человек легко может прожить и без обмана... Не правда ли? -- Да, да... А где Анненька, доктор? -- Ах, Боже мой, в самом деле, где она? И чудак полетел в столовую, где Анненька сидела за самоварчиком и помогала хозяйке разливать чай. Когда вошел Матов, девушка посмотрела испытующе на него и шепнула побледневшей Вере Васильевне: -- Вы, кажется, забыли, что должны мстить? -- Нет, я уже начала...
VII.
Гости, по провинциальному обычаю, засиделись долго, чем особенно возмущался Марк. -- Легко сказать, вторую дюжину шампанскаго обихаживают,-- жаловался старик Гущину.-- Как квас, так и хлещут. Конечно, наш барин великатный, ему и теленка приведи, так он, ежели для компании, и теленка шампанским накатит, пока в коже места хватит. Другому бы гостю в пору бы и не пить... Ей-Богу! Другой и скусу в нем не понимает, а так сосет, зря... -- Это ты на мой счет?-- догадался Гущин.-- А ежели Иван Григорьич
сам подливает? Давеча пристал ко мне, как с ножом к горлу. -- А вы бы приняли стаканчик, пригубили да в сторонку его и отставили,-- он бы и полон был. Ведь по шести рубликов бутылочка, а у вас, Артемий Асафыч, с непривычки от него будет только одна кислая отрыжка и больше ничего... По себе знаю, когда приходится после господ допивать бутылки. -- Ничего ты не понимаешь!-- озлился Гущин.-- Мне ваше-то шампанское вот где сидит.... Он указал на затылок и даже прищелкнул языком. -- Может, я за каждый стаканчик по сотельному билету заплатил... да... А ты: отрыжка. Вот это так отрыжка вышла... -- А послушали бы меня давеча, ушли в куфню,-- оно бы и вышло наоборот. -- А ежели я добрый человек? Карахтер такой проклятый... Никак не могу отказать: не, вырезай из спины ремень. Войвод продолжал разыгрывать роль гостеприимнаго хозяина и не прикоснулся к картам. Матов поставил три раза на одну карту и, против обыкновения, выиграл. -- Скверная примета,-- пошутила Анненька. -- А я не буду играть,-- вот и будет хорошо. Хохотавший все время Рудометов успел проиграть Галстунину рублей двести, и Войвод поморщился. Он не выносил, чтобы в его доме кто-нибудь проигрывал большия суммы. Гости разошлись вдруг, потому что Самгин заснул, сидя за столом. Войвод осторожно его разбудил. -- А?.. Что?-- бормотал старик спросонья.-- Давай счет... Сколько с меня следует? Самгин так привык платить за всех, что вообразил себя где-то в трактире, а хозяина принял за услужающаго. -- Ах, волк те заешь!-- бормотал он, почесывая затылок.-- Надо домой, братцы... Провожавший его Чагин просидел молча все время и все время только пил, точно вливал рюмку за рюмкой водку, коньяк и ликеры в какое-то подполье. Спирт уже не действовал на него, и он оставался таким же бледным, как и пришел. Все разом поднялись и гурьбой повалили в переднюю. Остались только доктор с Анненькой. Доктор боялся, что Щепетильников будет провожать, и хотел выиграть время. Вера Васильевна выглядела такой усталой и с трудом поддерживала разговор. -- Скоро Матов устроит нам фестиваль,-- разсказывал доктор,-- так вы, Вера Васильевна, непременно должны быть. -- Папа, какой ты странный,-- перебила его Анненька.-- Приглашаешь гостей в чужой дом... -- Да ведь мы живем здесь, Вера Васильевна, одной семьей,-- обяснял доктор.-- Случается и так, что прямо завернешь вечером куда-нибудь на огонек. Увидишь в окнах огонь, значит, хозяева дома, ну, и завернешь. -- Я давно собираюсь сделать Ольге Ивановне визит,-- успокоила его Вера Васильевна. Когда гости ушли, Войвод отправился к себе с кабинет и позвонил. На звонок явился Марк. -- Чего изволите, Иван Григорьич?-- несколько заплетавшимся языком спрашивал старик, напрасно стараясь сохранить равновесие. -- Сначала я изволю переодеться, а потом... Ты зачем взял давеча деныи у Гущина? -- Я-с... ей-Богу-с, Иван Григорьич... -- Ну, так заметь это: я не люблю... Марк, помогая барину раздеваться, все встряхивал головой. -- Оставь меня и убирайся!-- строго заметил барин -- От тебя водкой на три версты разит. Накинув халат из бухарскаго шелка, Войвод присел к письменному столу, чтобы подвести дневной итог. Это было его неизменной привычкой. Он развернул бумажник, положил записную книжку рядом и в уме принялся делать какия-то хозяйственныя вычисления. -- Бармину выдано триста рублей да проиграно восемьдесят... сорок... сто двадцать три рубля... гм... Эти расчеты были прерваны появившейся в дверях Верой Васильевной. Она тоже успела переодеться в утренний серый капот, отделанный синим шелком. -- Я тебе не мешаю, папа? -- О, нет, моя дорогая... Я сейчас... Вера Васильевна уютно поместилась в глубоком кресле и терпеливо задала, когда муж кончит свои итоги. -- Папа, у меня к тебе есть просьба. -- Просьба?-- машинально повторил Войвод, пряча бумажник и книжку в письменный стол.-- Я к твоим услугам, крошка. Он подошел к ней, обнял, поцеловал в лоб и проговорил: -- Какой у нас сегодня усталый вид... Ты могла бы уйти спать раньше, если бы не эта дурочка Анненька. Знаешь, она мне начинает даже нравиться... в ней есть что-то такое -- непосредственное, нетронутое. -- Папа, я тебя никогда ни о чем не просила,-- перебила его Вера Васильевна, не слушая. -- Ну, в чем же дело? Ты уж очень торжественно начинаешь. Вперед могу сказать: все будет исполнено. -- Вот и отлично,-- обрадовалась она.-- Какой ты милый... Знаешь, что? Уедем отсюда... -- Непременно уедем,-- согласился Войвод, никогда не споривший с женой.-- Да, да... -- Папа, миленький... Завтра же уезжаем? Да? Она бросилась к нему на шею и принялась целовать. Он гладил ея волоса, любуясь порывом. -- Знаешь, крошка, я начинаю догадываться, в чем дело...-- ласково проговорил