Это внезапно свалившееся после контузии состояние, угнетало Франца, но и одновременно возносило его дух до невероятной высоты, концентрировало знания, силу и волю в единое целое, но и требовало от него постоянного самоконтроля. Иначе можно было помешаться от полученной информации. Что делать с ней и как подать командованию, чтобы не выглядеть безумцем, он пока не знал. Но со временем Франц стал привыкать к своему новому «Я». Если внутренний голос молчал, то ему все чаще казалось, что это уже он, а не «некто» сидящий в нем такой умный, умелый и опытный.
Господин гауптманн! Господин гауптаманн! неожиданно раздался голос адъютанта из-за кустов. Тот спешно двигался к нему, отодвигая сучья руками.
Что случилось Карл? недовольно отозвался Ольбрихт, прервав внутренние размышления.
С нами связался майор Рэмек. Он интересовался, будете ли вы вовремя у командира корпуса. Что ответить?
Думаю Риккерт, вы не сказали ему о нашей прогулке в лесу, без улыбки сдержанно отозвался Ольбрихт.
Я подумал, что это лишнее.
Вы иногда правильно думаете Риккерт. Передайте майору, что мы движемся по графику.
Слушаюсь, господин гауптманн. Вас сопровождать?
Нет. Возвращайтесь к бронеавтомобилю и поторопите Брайнера.
Ольбрихт вновь попытался возобновить воспоминания о жарком лете 41 года. Но воспоминания не шли. Раздосадованный этим он ускорил шаг и, выйдя из леса, направился к поселку. Дорога действительно
пошла лучше, ровная, укатанная, практически без колеи.
К нему моментально, на малых оборотах басовито урча, подкатил «Цундап». Из люльки быстро вылез пулеметчик и предложил место командиру.
Спасибо гефрайтер. Продолжайте движение. Меня догонит вездеход.
Гефрайтер! вновь обратился к пулеметчику Ольбрихт, увидев задымленный поселок. Что там за дым?
Поселок сожжен дотла, господин гауптманн. Прифронтовая зона. Догорают головешки.
Мужественное волевое лицо разведчика дернулось и исказилось гримасой недовольства. Глубокий шрам, от касательного осколочного ранения, шедший от правого уха к шее моментально побагровел. Рука, державшая засохший прут непроизвольно сжалась и сломала его.
Ольбрихт знал о приказе командующего армией, об интернировании местного населения и подготовки прифронтовой зоны в случае отступления. И знал что это такое. Но он всегда тяжело переносил массовое уничтожение деревень и угон гражданского населения как скота на бойню. Такая жестокость была крайне ему неприятна. Он за свою молодую двадцати шестилетнюю жизнь так и не свыкся с теорией культа войны, насилия и превосходства германской расы. Ему претили идеи, исходившие из книг самого популярного в то время писателя Эвальда Банзе, которым зачитывался «гитлерюгенд», как сражение ради самого сражения, а не просто защищать свой дом и очаг, то есть жить, чтобы сражаться, а не наоборот, сражаться, чтобы жить.
Он не был подлинным представителем нордической аристократии Рейха.
Он не был в душе наци.
Идеологический прессинг, в основе которого лежала, известная каждому юноше цитата фюрера и которую каждый должен был знать наизусть: «Необычайно активная, властная, жестокая молодежь вот что я оставлю после себя. В наших рыцарских замках мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир Молодежь должна быть равнодушна к боли. В ней не должно быть ни слабости, ни нежности. Я хочу видеть в ее взоре блеск хищного зверя» не оставил в сердце тогда еще18 летнего фаненюнкера военного училища должного следа.
По велению времени, по настоянию отца, тот был военным врачом, он стал офицером «Панцерваффе», но не убийцей
Будут еще, какие указание господин гауптманн? обратился к Ольбрихту командир мотоэкипажа.
Что?
Укажите путь следования, господин гауптманн.
Да, да. Вперед гефрайтер, Ольбрихт махнул рукой и выбросил сломанный прут в направлении поселка.
Через пять минут к нему подъехал «Кубельваген». Водитель уважительно открыл ему дверь. Адъютант стоя приветствовал командира.
Где унтер-фельдвебель Ланке? удивлено, произнес Ольбрихт.
Ему оказана помощь, он в бронеавтомобиле.
Хорошо Риккерт, садимся. Брайнер, вперед.
Не успели они проехать и двести метров по дымящемуся поселку, как впереди раздался одиночный выстрел и, затем ударила очередь мотоциклетного пулемета. Послышалось еще несколько винтовочных выстрелов и все стихло.
Вездеход остановился. Ольбрихт три раза махнул вперед поднятой правой рукой следовавшему за ними бронеавтомобилю, а за тем на незначительном расстоянии от него проследовал к месту короткого боя.
Через пять минут все прояснилось. Но командиру разведбатальона пришлось лично вмешаться в разбирательство происшествия, та как он один среди своих подчиненных знал русский, а с недавнего времени и английский языки.
Когда Ольбрихт подъехал к стоящему эскорту, то увидел кроме своих солдат еще несколько русских в полицейской униформе. Один из них был тяжело ранен и стонал, лежа на земле, держась за левый бок. Рука была вся в крови. Лицо полицейского было белее мела. Второй полицейский видимо главный, крепко за руку держал светловолосого измазанного в сажу и грязь мальчика подростка лет двенадцати. Тот выворачивался, пытаясь убежать. Полицейский что-то резко и страстно объяснял командиру взвода.