Потом мы прочитали, что самое главное - это тренировка памяти. Тренировать память нужно так. На серебряное блюдо бросают игральную кость, боб и драгоценный камень. Нужно хорошенько запомнить, как лежит кость, сколько очков на ее гранях, как расположен боб, какого цвета драгоценный камень и как он лежит относительно боба и кости. На запоминание дается ровно минута. Потом на блюдо накидывают шелковый платок и пытаются восстановить в памяти все особенности и положение предметов на блюде. Повторяют это столько раз, сколько требуется для безошибочного запоминания. Потом бросают на блюдо четыре предмета, потом пять, потом шесть и так далее.
В книжке говорилось, что после десяти - двенадцати дней таких тренировок можно научиться запоминать сто и даже больше предметов.
- Это то самое, что нам нужно, - волновался Блин. - А ну, давай сюда серебряное блюдо, игральную кость, боб и драгоценный камень!
Орька принес все что нужно.
На мелкую тарелку мы бросили костяшку от домино, красную чернильную резинку вместо драгоценного камня и фасолину. Засекли время по будильнику и ровно минуту смотрели на эту дребедень. Потом прикрыли тарелку газетой.
К вечеру мы уже безошибочно запоминали по тринадцати предметов.
Одно было плохо: мы запоминали с разной скоростью. Быстрее всех запоминал Блин. Он начинал ворчать и ругаться, когда мы поднимали газету, чтобы посмотреть еще раз.
- Нет, дальше так не пойдет, - наконец заявил он. - Давайте каждый по отдельности. Мы только мешаем друг другу.
Я шел от Орьки домой в отличнейшем настроении. Давно у меня уже такого не было. Все казалось легким, доступным и невероятно красивым. А эти самые двойки по разным предметам, и все страхи, и все волнения - это же чепуха, шелуха, дым... Вот какое было настроение.
Дома я еще раз попробовал. Выгреб из старого пенала разное мелкое барахло - пуговицы, винтики, перышки, огрызки карандашей, - разложил все на столе, внимательно ко всему присмотрелся, а потом прикрыл листом бумаги и начал вспоминать. Откинул бумагу, посмотрел - точно! Все будто отпечаталось у меня в памяти. Даже дырки на пуговицах запомнил и что как лежит.
На другой день я уже не мог остановиться - запоминал все, что на глаза попадалось: вывески магазинов, количество окон в домах, номера автомобилей.
В классе я заметил, что Блин тоже оглядывается по сторонам и время от времени закрывает глаза. Тоже, наверное, запоминает. Только Орька сидел спокойно и внимательно смотрел на Сергея Ивановича,
нашего географа. Но мне показалось, что он тоже что-то запоминает, - может быть, пуговицы на пиджаке и на рубашке Сергея Ивановича.
На первой же перемене мы бросились друг к другу.
- Пятнадцать! - крикнул я.
- Шестнадцать! - отозвался Орька.
- Восемнадцать! - сказал Блин.
Через три дня я безошибочно запоминал двадцать семь, Орька тридцать, а Блин тридцать четыре. Правильно было написано в книжке: с каждым разом становилось все легче.
На седьмой день тренировки я нагнал Юрку Блина по дороге в школу.
- Привет! - сказал я.
- Пятьдесят два! - воскликнул он. - А ты?
- Сорок четыре.
Орька поджидал нас в классе.
- Сорок девять! - заорал он, едва мы отворили дверь.
В тот же день произошла удивительная история на математике. Постукивая мелком по доске, Игорь Николаевич рисовал треугольники, что-то писал и объяснял.
Орька дернул меня за рукав и прошептал, что индийские йоги - самые умные люди на земле. К нам повернулся Блин и заявил, что общение в школе надо начинать не с каких-то глупых правил, а с тренировки памяти, и тогда все были бы отличниками.
Как раз в эту минуту Игорь Николаевич кончил объяснять стер с доски и подошел к своему столу.
- Соколов, - сказал он, - я вижу, что вы очень хорошо знаете материал. Объясните всем еще раз, почему против большего угла лежит большая сторона.
Я встал, подошел к доске и взял в руку мел.
Я только краем уха слышал, что треугольники надо наложить друг на друга. Зато все, что чертил и писал Игорь Николаевич, я запомнил прекрасно. Мне достаточно было одного взгляда на доску, потому что я запоминал сорок четыре предмета со всеми их признаками.
И я все написал в точности, как было написано у Игоря Николаевича. И пока писал, шаг за шагом вспоминал все, что говорил математик, и повторил слово в слово, будто он сам мне подсказывал.
Я стоял у доски и сам не верил себе. Неужели запоминание стало автоматическим? Неужели я дошел до второй ступени совершенства сознания, когда уже не требуется никакого напряжения и мозг впитывает в себя все, как губка?
Игорь Николаевич, видимо, тоже не верил. Он несколько раз подозрительно посмотрел на меня, покачал головой и сказал:
- Странно. Очень странно. Очень. Ну что ж, Соколов, садитесь. Все правильно.
И склонился над журналом.
Ирка с передней парты просигналила: "Пять!" Я возвратился на свое место, как в тумане. Пятерка по математике! Первая в жизни! В голове у меня позванивало, и опять пришло это самое чувство, что теперь все на свете трын-трава.
Потом я исправил тройку по истории. Я так лихо начал сыпать историку все даты и события, что он махнул рукой и сказал "хватит" еще до того, как я рассказал половину заданного. И ни один человек в классе не подозревал, что дома над учебником я просидел самое большее пять минут.